Дмитрий Попандопуло. Железные подметки


   http://www.popandopulo.ru/
   © Copyright Дмитрий Попандопуло
   Железные подметки

Записки командира взвода

Не может дерево доброе приносить плоды худые,
ни дерево худое приносить плоды добрые.
Евангелие от Матфея. Гл.7, ст. 18

Есть офицеры и есть политработники

  Все. Экзамены позади. Лежу на койке и смотрю в потолок. Офицерские шмотки выданы, упакованы в чемодан, но затягивается дело с предписаниями-командировочными.
  -- Муратов, ты тут валяешься, а Козю распределили в Новороссийск. Ты ведь тоже на море хотел? -- заглядывает в дверь Воробьев из первого взвода. -- Сходи к комбату, может, еще не поздно.
  Сходил. Малюков поднял голову:
  -- Чего ж ты раньше не обратился? Тебе б дали место в новороссийскую дивизию. Туда едут Козинский и Недойма, они с тех мест, краснодарцы, прибегали не раз, просили поближе к дому...
  Комбат порылся в большой стопе, достал тонкую папку:
  -- Но ты тоже попал в хорошее место, в Воронеж, город красивый. И девчата красивые там.


* * *

  Через месяц рано утром я бродил по привокзальным улицам Воронежа. Штаб округа был рядом. В девять уже представлялся кадровику. Свежий, пахучий полковник листал большой блокнот и приговаривал: "Так-так". Мелькнули в столбик фамилии: "Бураев, Возин, Гуськов".
  -- Что? Знакомые фамилии? -- поощряюще улыбнулся кадровик.
  -- Так точно, наш выпуск.
  -- Хотите служить в школе младших автотракторных специалистов в Острогорове?
  -- Хочу, -- быстро ответил я, боясь, что полковник передумает.
  Не передумал. Мы остались довольны друг другом: я -- потому, что много слышал об этой школе и товарищей там встречу, он -- потому, что не стал я настаивать, хотя в предписании значился именно Воронеж. С тем и расстались. Я поехал дальше рабочим поездом.


* * *

  Представился начальнику школы полковнику Комарову. Грузный дядя протянул через стол руку. Ладонь была большой, но вялой, пальцы полусогнуты, лодочкой. Пригласил сесть. Сказал, что службу буду проходить в первой роте первого батальона.
  -- Первая рота -- она первая. Не только по порядку, но и по сути, -- негромко говорил он. -- Командир роты капитан Ванякин -- фронтовик, имеет большой опыт обучения и воспитания личного состава. Очень требователен к подчиненным и к себе.
  Он сделал паузу, закурил:
  -- Если возникнут сложности во взаимоотношениях с ним, не конфликтуйте, лучше приходите ко мне. Вместе подумаем, как быть, -- неожиданно закончил он.
  ... В офицерской столовой вечером встретил ребят -- Бураева, Возина, Гуськова, Маркина. На сутки - двое прибыли раньше меня, а чувствуют себя ветеранами, знакомят с особенностями здешней службы. Бураев и Возин тоже в первом батальоне.
  -- Ну ты попал! Знаешь, кто у тебя ротный? Капитан Ванякин. Тут о нем такое рассказывают... -- смотрели сочувственно.
  В первой роте тоже взялись стращать:
  -- Ванякин как придет из отпуска, тут же спросит, почему усы носите, это, мол, не подобает советскому офицеру. Скажет, сбрить немедленно, -- смеялся командир третьего взвода старший лейтенант Котлов. Два других взводных -- Селин и Усольцев -- улыбались.
  Ну что ж, идет "пристрелка" новенького. Понятно.
  -- У него язва от злости. Да, да! Не усмехайся! У меня жена врач. Говорит, так бывает. Он каждый год по путевке лечится. Он и нас всех скоро доведет до язвы, -- пообещал Котлов.
  Ужасный и загадочный Ванякин меня заинтриговал. Стал ждать встречи с ним нетерпеливо. "А чего это я должен его бояться! Я, который отлично стреляет из всех видов оружия, примерный строевик и вообще настоящий воин? Да пусть он меня боится", -- настраивал я себя.


* * *

  Мой учебный взвод -- 39 человек. Из них 17 -- узбеки. Остальные русские, в основном, с севера. С узбеками проблема: плохо говорят и понимают по-русски. Кивают головой, поддакивают, поблескивают глазами-маслинами, но плохо "секут". Особенно те, кто из кишлаков. Двое -- трое, считай, немые. Нашел простой выход: "немой" отвечает на занятиях по-узбекски, рядом стоит его земляк-горожанин с десятью классами и переводит на русский. А что еще придумаешь? Новшество быстро распространилось. Узбеков в батальоне три сотни. "Переводчики" в основном из Ташкента, ходят именинниками, аж сияют. Их и в наряд не ставят: они всегда должны быть под рукой.


* * *

  Захожу утром в канцелярию, а из-за стола поднимается низенький узкоглазый капитан. "Ага, Ванякин", -- соображаю. И тут же:
  -- Товарищ капитан! Командир второго учебного взвода лейтенант Муратов.
  А он мне:
  -- Ну, здравствуйте. Тут вам, наверное, наговорили всякого обо мне, так вы не бойтесь...
  -- А я и не боюсь, чего мне вас бояться, -- спешу заверить я его.
  Котлов не выдержал и громко хрюкнул. Селин тоже. Ванякин поиграл желваками, одарил меня долгим взглядом...


* * *

  Поступила команда: все должны взять социалистические обязательства на учебный период. Каждый на специальном листе пишет индивидуальные обязательства и расписывается. Перечень обязательств таков:
  1. Быть отличником боевой и политической подготовки. 2. Добросовестно изучать военное дело, боевую технику, оружие, беречь и сохранять их. 3. Беречь и сохранять военное имущество и снаряжение. 4. Поддерживать образцовый порядок в казарме, учебных классах и других помещениях...
  Индивидуальные обязательства обобщаются в обязательства взвода, те в обязательства роты, батальона. Дальше, наверное, в обязательства части. А потом, страшно подумать, в обязательства Советской Армии... Непосредственно перед Партией и Народом!
  Все откладываю, тяну с этой бодягой...
  -- Муратов, вы взяли со взводом обязательства? -- возникает передо мной замполит батальона Сапранов.
  -- Нет, не взял.
  -- А в чем дело? Была команда на этой неделе всем взять.
  -- Товарищ майор, я и личный состав взвода принимали Присягу -- клятву на верность Родине, там все обязательства есть, ничего больше и лучше не придумаешь. Зачем еще какие-то собрания, обязательства, мы ведь не в колхозе...
  -- Да вы... что... -- задохнулся замполит, -- не понимаете политику Партии, обсуждаете директиву ГлавПУра*?!
  -- Я беспартийный. Может, чего и не знаю. Но сверьте текст обязательств с текстом Присяги: то же самое, только в обязательствах хуже, неубедительно. Я лично второй раз не собираюсь присягать.
  -- Какая незрелость, чему вас только учили, -- возмущенный Сапранов убегает.
  Он не оставит меня в покое, это факт. И хотя я сочинил потом все требуемые бумажки, начал пытать меня, как обстоят дела во взводе, какие имеются трудности...
  -- Никаких, товарищ майор, -- успокаиваю, но заметив в глазах его некий отблеск обиды, добавил:
  -- Разве вот с узбеками...
  -- Что такое? -- принял стойку Сапранов.
  -- Да мелочь, уже выход найден.
  И рассказываю про "немых" и "переводчиков".
  -- Ну-ну, -- шмыгнул носом Сапранов и исчез.
  Неприятно это его постоянное шмыгание носом и то, как он появляется и исчезает, будто призрак.
  Прошло несколько дней, я забыл об этом разговоре. Ванякин напомнил:
  -- Вы чего там жаловались Сапранову? -- спросил насмешливо.
  -- Я! Сапранову? Да ни в жизнь! Он подошел, стал расспрашивать, какие сложности во взводе, неудобно было ответить: "Никаких". Вот и рассказал, как обучаю "немых" узбеков. И все. А что, не надо было?
  -- Вы молодой офицер. Вся служба впереди, запомните: в армии у нас есть офицеры и есть политработники*. Сапранов -- не офицер. С такими нельзя быть откровенным, с такими ухо надо держать востро, -- чеканил Ванякин. -- Он к партактиву готовился, ему нужен был пример, как молодой офицер не дорабатывает и как он, замполит, ему помогает... Выходит, это он подбросил вам идею с переводчиками, -- добавил уже сочувственно.

"Вы царский офицер!"

  Степной городок с прямыми и широкими, как проспекты, улицами. Черноземная грязь на этих улицах сапоги снимает с ног. Над голыми садами тучи галок. От их крика, от грязи -- тоска. Ночью возвращался в чавкающих сапогах в свое жилище -- и спать.
  Маленькая смежная комнатушка в хате под камышовой крышей. Мы -- Володя Бураев, Жора Возин и я -- снимаем жилье у одинокой, хмурой старухи. С первых слов она поставила условия: "Не фулиганить та девок не водить". Не знаю, что она поднимает под "фулиганить", а девками еще не обзавелись.
  По воскресеньям в городском ДК танцы под радиолу. Уже были там. Всеобщее внимание к офицерам чувствуется. Парторг Маршрутин предупреждал: "На танцах поосторожнее: вы тут первые парни на деревне, завидные женихи, смотрите, чтобы какая не окрутила сходу!".
  Девчат, действительно, много. Сидят на стульях вдоль стен, стоят, сбившись стайками, по углам. Ребят поменьше. Чувствуют себя королями, косят в нашу сторону враждебно. "Рано, ребята, еще не за что... С вашего разрешения потанцую вон с той белокурой девочкой, наверное, школьницей". И точно:
  -- Вы, предполагаю, в школе учитесь?
  -- Да, в десятом классе.
  И вся напряжена струной, будто ожидает чего-то ужасного. После танцев помогаю ей надеть пальто. Пытается ускользнуть от меня:
  -- Нет-нет, не надо меня провожать, я сама дойду; здесь недалеко.
  Оказалось, далеко. Долго шли темными улицами. Где-то на окраине, в пригороде под названием "Новая сотня" она вдруг рванулась к калитке, бросив мне: "До свидания, я пришла". Катя еще, конечно, не ищет жениха, даже выгодного. И я никого не ищу...


* * *

  Бураев нашел себе Машку -- как он ее зовет разведенку лет тридцати. К ней в дом нельзя, они подпирают мокрые заборы допоздна, потом Бураев долго ворочается, ворчит что-то, мешает мне спать. А Возину хоть из пушки пали. Он на танцы редко ходит, чаще спит в это время. Утром не добудишься, бывает, опаздывает на службу, но ему это сходит с рук: их ротный Скворцов -- это не ротный Ванякин.


* * *

  Маленькая и веселая Рита учится в пединституте в Воронеже. На выходные приезжает к маме. Бывает на танцах. Мы с нею познакомились недавно. В субботу пригласил ее в клуб части, в кино. Показывали новый фильм "Баллада о солдате". В фойе подходит Ванякин, загораживает дорогу в зал:
  -- Товарищ лейтенант, вы почему не в бане? Я вам дал приказание быть с личным составом в бане.
  Ванякин косит глазом на Риту, будто и она должна идти в баню. Та испуганно смотрит на него.
  -- Товарищ капитан, с личным составом в бане старшина, помывка личного состава -- его обязанность. А я по воскресеньям хожу в баню, -- отвечаю как можно спокойнее. Это его еще больше распаляет:
  -- Как это понимать? Вы не выполнили моего приказа? Сейчас же идите в баню! -- кричит он.
  -- Спасибо! Я завтра туда пойду.
  Беру Риту под руку, и мы идем в зал... Прекрасный фильм я тогда плохо воспринял.
  В понедельник банная разборка продолжалась. Ванякин наскакивал петушком:
  -- Вы -- белоручка! Вы боитесь черной работы! Думаете, офицеры ходят в баню с личным составом, желая сэкономить тридцать копеек? Офицер должен быть как можно ближе к подчиненным, а вы отстраняетесь...
  -- Да уж куда ближе: с утра до ночи около них, хоть в баню могу один?
  -- Вы знаете кто? Вы -- царский офицер, вам только в белых перчатках ходить!..
  -- Зато не воронежский лапоть!
  После этого Ванякин было рванул ко мне, но остановился, перевел дыхание и объявил:
  -- За невыполнение моего приказания -- выговор вам.
  -- Есть выговор, -- спокойно ответил я. -- А от белых перчаток не отказался бы...


* * *

  Офицеры первой роты -- народ разный. Командир первого взвода Селин на десять лет старше меня, ему уже тридцать три. "На взводе износил восемь пар сапог", -- говорит он. У него зычный голос и полный рот золотых зубов. Улыбается, сияет зубами часто, а глаза холодные всегда. Взводный третьего -- лишь на два года старше меня, но ведет себя покровительственно:
  -- Ты не очень-то задирайся. Ванякин возьмет да напишет что-нибудь в аттестацию, после чего задержат очередное звание, а то и отправят к черту на кулички...
  -- Да пусть. Дальше Кушки не пошлют, меньше взвода не дадут, -- отвечаю популярной армейской поговоркой.
  -- Смотри, как бы потом не пожалеть, -- не унимается Котлов.
  ... Больше других мне по душе Усольцев, командир четвертого взвода. Он, как и Ванякин, прошел всю войну, но не шофером, как тот, а сапером. Имеет два ордена Славы. Усольцев совсем седой. Он выдержан, улыбчив. Он один у нас тихоголосый.


* * *

  ... Шел вечером пустынной улицей в хату. Навстречу мужик. За три метра несет сивухой. Загораживает мне дорогу:
  -- Дай закурить.
  -- Не курю, -- коротко бросаю и обхожу его.
  -- Попался бы мне в сорок первом... твою мать, я бы тебе показал, -- хрипит мне в след.
  Останавливаюсь. В густеющих сумерках фронтовик удаляется, балансируя руками. За что такая ненависть, пусть даже спьяна? "Пропил последнюю извилину, что с него взять", -- успокаиваю себя и шагаю дальше.
  А в сорок первом мне было шесть лет.

Мелешонок повышает бдительность

  Ко мне подошел Тюледжанов. Узбек. Жалуется на Басова. Тот обзывает его чуркой. Еще требует показать... член.
  -- Говорит, у вас, черножопых, его нет. Обрезаете. Как нету, говорю, только шкурка обрезают. И показал ему. А он смеется, говорит, иди помой, он черный у тебя.
  Тюледжанов перевел дыхание:
  -- Что ему нужно, товарищ лейтенант? Он всегда дразнит, он рядом спит. Басов -- плохой человек.
  ... Помкомвзвода, старший лейтенант Мелешонок, дослуживает третий год. Претензий к нему нет. Не "сачкует". Мне нравится этот веселый парень, курсанты его тоже любят.
  -- Разберемся, товарищ лейтенант, с этим Басовым. Есть еще один -- Чмутов. Оба из Архангельска. Подозреваю, на пару бегают в самоволку, -- говорит Мелешонок. -- А хрен у Тюледжанова, действительно, как уголь. Сам черный, а тот еще чернее. -- Он заливисто смеется. -- В бане как увидел -- испугался, подумал, может, болезнь какая?...
  Этот набор по цвету контрастный: половина с крайнего юга, сплошь черноголовые, и половина с крайнего севера, из Архангельской области, все белобрысые или рыжие, как Басов.


* * *

  Рота была в наряде. Самое ответственное караул выпало моему взводу. Накануне, при подготовке к караульной службе, вконец измучился. Шакиров, из "полунемых", не может (или не хочет?) усвоить простейшие команды часового на посту. Который раз говорю:
  -- Ну, давай, повторяй за мной: "Стой, кто идет?".
  -- Стой, игде идет, -- быстро говорит он.
  -- Да не "где идет", а "кто идет".
  -- Стой, игде идет, - опять выдает свое.
  Хочется плакать. Смотрит на меня бессмысленными младенческими глазами.
  -- Давай еще раз...
  -- Стой, игде идет...
  Терпения больше нет. Мелешонок это видит:
  -- Товарищ лейтенант, оставьте его, я его заставлю говорить "кто идет".
  ... В караульном помещении хорошо натоплено. А на постах сыплет снег, подвывает ветер. Часовые в тяжелых желтых полушубках. Если поднят воротник, мало что увидишь да услышишь. Мелешонок пошел проверять посты. Скоро вернулся, повесил автомат, закурил.
  -- Ну, что, все в порядке? Какие посты проверил?
  -- Третий и пятый. Все нормально. Бдительно несут службу, особенно Афанасьев на пятом, -- с улыбкой отвечает помкомвзвода.
  На другой день, после караула, Ванякин спрашивает:
  -- Как прошла караульная служба, без замечаний?
  Что-то в его голосе меня настораживает.
  -- Вроде бы нормально...
  -- Не знаете, Муратов, что у вас в карауле было, -- тон у ротного прямо победоносный.
  -- Ваш Мелешонок пошел проверять посты один, без караульных. Но это не все. Увидел, что Афанасьев закутался в шубу и спит на посту, напал на него сзади, повалил, вырвал автомат из рук и наставил на поваленного. Тот чуть концы не отдал со страху. Когда узнал сержанта, стал плакать и канючить, чтобы вам не рассказал. Мелешонок и не рассказал...
  Ванякин смотрит насмешливо и горделиво.
  -- Во-первых, Мелешонок не мой, а наш: не я его себе в помкомвзвода назначал. А во-вторых, позвольте узнать, откуда вам это известно?
  -- А вот это я вам не скажу, учитесь знать все, что происходит во взводе. Даже тогда, когда вас там нет, -- съязвил Ванякин.
  -- Мелешонок не в первый раз повышает бдительность таким образом. Когда-нибудь пристрелят его на посту, -- вступает Котлов.
  -- Ладно, не будем распространяться, а то дойдет до политотдела* -- затаскают. Жалко. Сержант все-таки из лучших. Я с ним серьезно поговорю, -- подвел черту Ванякин.


* * *

  Под Новый год старуха прогнала нас из хаты. Похоже, хотела лишь постращать, но мы собрали чемоданы и ушли в офицерское общежитие. А все из-за Бураева с его Машкой. Однажды, когда мы с Возиным ушли в кино, привел ее и, как кричала старуха, "обтиралы звезку со стен у комнате". Ожидала, что Бураев повинится, а тот психанул и убежал с чемоданом. Мы с Жорой в знак солидарности тоже ушли. Старуха оказалась мстительной: пробилась к заместителю командира части Кривоносу и нагородила сорок коробов: "гуляють усю ночь", "девок водють", "ще радива сломали".
  Кривонос обошелся без внушений. Только посоветовал уплатить стоимость репродуктора, которым мы не пользовались.


* * *

  Перебрались в офицерское общежитие. В квадратной комнате -- койки в два яруса. Тут с нами уже десять человек. Казарма. Есть и вожак -- старлей Вадицкий. Он не из взводных, начальник подвижной радиостанции, что приписана к нашей части. В подчинении "вожачка" сержант и пятеро рядовых. С первых минут стал на меня баллон катить: чем-то не понравился ему. Это взаимно: не выношу тех, кто рядится под атамана. Без конца "сбрасываются", и он гоняет кого-либо за бутылкой. Пытался и меня, но я не побежал.
  -- Ты что, лучше других? -- подступил он ко мне.
  -- Да уж некоторых -- точно. Валяй сам, если невмоготу. А я спать буду...
  Долго не выдержу холостяцкого раздолья. Вадицкий таскает технический спирт, пьянки каждую ночь, бутылки катаются по полу. Когда Бураев приводит Машку, мы все бродим по спящему городку, мерзнем, создаем ему условия... Подозреваю, и другие бывают с ней наедине.
  Вадицкий не выдержал, сильно у него накипело против меня. Был совсем в штопоре, вот-вот на брови встанет. Подошел ко мне, сдернул одеяло:
  -- Ты, усатый, что тебе хочу сказать...
  Не дал я ему ничего сказать, въехал в морду пяткой -- он и улегся на пустых бутылках. Кинулись его поднимать да обмывать.
  -- Зря ты его. Что он тебе сделал? сказал Бураев.
  -- А то не видишь, все время ко мне вяжется.
  Друзьями мы особенными не были, но все-таки... Впрочем, у него Машка на первом месте, а Возин -- так он спит в любых условиях. Все, ребята, мне бардак этот надоел.
  В столовой говорил с Генкой Гуськовым, предлагает идти к ним с Маркиным третьим, у них в комнате есть свободная кровать. Хозяйка -- говорливая пожилая женщина, по всему, в прошлом учительница.

Укрощение рядового Басова

  -- Юрка, подъем, за тобой посыльный, -- разбудил меня Маркин.
  Сапоги -- на ноги, шинель -- на плечи и скорым ходом в роту. Посыльный -- трусцой во след.
  -- Что там случилось?
  -- Не знаю, товарищ лейтенант, старший лейтенант Селин приказал Мелешонку послать за вами, вот я и побежал.
  Итак, по порядку. После ужина Мелешонок выследил Басова с Чмутовым, когда те перелезали через забор. Шел за ними, пока не вошли в магазин. Но потом дал промашку: закричал "стоять", а они не оцепенели, как он ожидал, а рванули обратно в роту, только звякнула выброшенная бутылка. Уже в казарме настиг распаренных самовольщиков и отвел их в канцелярию, где доложил о случившемся Селину, ответственному в тот вечер по роте. Басов утверждал, что никуда из роты не отлучался, то же самое твердил угрюмый Чмутов...
  -- Та-а-к, значит, ты не покупал водку, а Мелешонок все это придумал? -- Селин сверкает в улыбке зубами:
  -- Мелешонок, неси машинку, сейчас их налысо оболваню, может, тогда правду скажут.
  -- Не имеете права, -- прежупреждает Басов.
  -- Иди ближе, будешь первым.
  Селин встает, подносит руку с машинкой к голове Басова, тот отстраняется, отталкивает от себя руку. Селин хватает левой рукой рыжий чубчик, тянет, пригибает к столу. Басов мотает головой и глухо воет. Легкие клочья волос летят над столом. Басов плачет, размазывая слезы по лицу. Селин сидит. Он бледен. Дышит, раздувая ноздри:
  -- Я б тебя не стриг. Но ты сопротивлялся. Не было еще случая, чтобы мне не подчинились.
  Селин закуривает, пальцы его чуть-чуть дрожат.
  -- Кури, -- протягивает сигарету Басову. Тот, всхлипнув, затягивается.
  -- А ты тоже не будешь стричься? -- обращается к Чмутову.
  -- Буду, -- быстро отвечает тот.
  -- Самоволка первая ваша?
  -- Так точно.
  -- Надеюсь, последняя. Еще одна попытка -- ходить вам лысыми. Марш спать.
  Селин курит, пепел сыплется на китель, он не замечает.
  -- Этот Чмутов тоже сидел, как и Басов. Два года за хулиганство. В пьяной драке откусил кому-то палец. С такими только так. Если не мы их -- они нас.
  ... Обидно. Мне никто не предлагал знакомиться с личными делами курсантов, а Селин все про них знает. Нужно спросить об этом у Ванякина. Может, еще бандиты во взводе есть?


* * *

  Ко мне зачастил комсорг батальона Саша Роскошный. Фамилия, как насмешка: Саша на редкость тощий и бледный. С подозрительной регулярностью посещает мои политзанятия. Заходит с виноватой улыбкой, усаживается позади всех, что-то записывает.
  -- Юра, ты не обижайся, я не только к тебе хожу, это мои обязанности, -- оправдывается он.
  -- Да брось, Саша, сиди себе, мне-то что, -- успокаиваю его.
  -- Гони ты его! Сапранов посылает собирать на тебя компромат, -- горячится Котлов. -- У меня такое было. Но с прошлого года забыл ко мне дорогу: попер я его. Я ему сказал, чтобы ел да спал больше, тогда и дети пойдут. Жена его два года как не может забеременеть: видишь, какой он дохлый...


* * *

  По утрам всю нашу холостяцкую братию можно встретить в офицерской столовой. Едим все одно и то же, как говорит пожилая женщина в окошке выдачи, "шныцер" или "каклету", "какаву", "сметанку". Бураев съедает по два шницеля: бывшему боксеру одного мало. Он теперь здоровается со мной холодновато, обижается на то, что ушел из ночлежки. Но это его дело. Одно знаю: накаты Вадицкого на себя он не потерпел бы. А Жору редко вижу. Он заметно распух, наверное, спит при любой возможности.
  Кассиршей сидит маленькая круглолицая Земфира. Всем она улыбается, все про всех знает. Многие с ней о чем-то шушукаются. С амурными делами это не связано, все прозаично: жалованья лейтенантского не хватает, а Земфира кормит в долг, некоторых по две недели. Одинокая татарочка -- добрая фея холостяков, мы стараемся всячески выказать ей свое расположение. Просто шутки, пока она выбивает чек, достаточно.

Яша из Одессы

  Гуськов и Маркин в третьем батальоне. Есть там выпускник рязанского училища Яша Лапин, веселый черноглазый одессит. Он беспрерывно острит, каламбурит, он всегда в окружении офицеров, все ждут, что еще смешного скажет Яша.
  В мартовский слякотный день через Гуськова передал мне Яша приглашение на день рождения. Оказалось, мы с ним почти ровесники, он лишь на месяц старше. Живет с родителями: отец преподает у нас на кафедре ремонта.
  Было тепло, уютно. Родители -- будто давно нас знают. Дося Савельевна все подставляет тарелки с вкусными, ранее не виданными мной закусками. Мейер Лазаревич сыплет смешными историями, которые случались с ним за долгую службу. Он, офицер с довоенным стажем, войну протопал до самой Пруссии. Яша наследует профессию отца, они во многом схожи.
  Пили кофе, курили. Даже я, некурящий, затягивался ароматизированной сигаретой. Потом Яша пригласил всех в свою комнату.
  Мягкий диван застелен красивым покрывалом, у окна -- стол темного дерева. Вдоль стены напротив дивана -- три застекленных шкафа, набитых книгами. Листал -- не мог оторваться. Генка с Витькой распрощались, а мы с Яшкой все листали книги.
  -- Что в училище, что после -- читать некогда.
  -- Юрчик, не надо. Мне тоже некогда, но я ношу в планшете книгу всегда. Совещание какое, свободное окно в занятиях -- достаю, пристраиваюсь где-нибудь, чтобы ротный не заметил.
  Он берет из шкафа толстую книгу, садится за стол, пишет что-то на титуле.
  -- Начни с этой, -- протягивает мне ее.
  ... У меня на хозяйской этажерке теперь появилась книга Ильфа и Петрова "Двенадцать стульев. Золотой теленок". Читаю урывками по ночам, пока ребята не попросят погасить свет. В планшет она не вмещается.
  Дождливым вечером пошли на последний сеанс в кино. Я -- без охоты: весь день трещала голова, кололо в горле, тянуло в постель. У кассы Яшка вдруг спрашивает:
  -- Слушай, ты чего такой красный, не заболел?
  Приложил ладонь ко лбу:
  -- Ого, пошли-ка ко мне.
  Я побрел за ним. Дал мне градусник. Тридцать девять и две десятых. Дося Савельевна уложила меня в постель, напоила молоком с медом, и я провалился в сон.
  Утром Яшка велел мне лежать.
  -- Скажу, чтобы из санчасти кого-нибудь прислали: с такой температурой нельзя вставать. И Ванякину передам о твоей болезни.
  Была врач. Послушала, пощупала, посмотрела и нашла страшенную ангину.
  -- Может быть, в санчасть вас отвезти?
  -- Не нужно, мы его здесь вылечим, -- поспешила ответить Дося Савельевна.
  Врач прописала лекарства и уехала. А я три дня читал Майн Рида, пил бульон, горячее молоко и опять брал в руки книгу...
  Потом пришел посыльный. Сказал, что комбат требует меня к себе.
  -- Юра, не ходите, что они там, сдурели, что ли? Вы же еще температурите, -- заволновалась Дося Савельевна.
  -- Вы что это по три дня не являетесь на службу? -- грозно встретил меня Шаренкин.
  -- Я болею.
  -- А откуда видно, что вы болеете? Вы -- прогульщик!
  В этот миг будто граната взрывается в голове, бросает меня к нему. Он проворно перебегает за другой стол.
  -- Вы... что?! На командира батальона с кулаками?! Справка есть, что болеете? Идите в санчасть, пусть дадут справку.
  Мне рта не открыть, губы будто склеились, молча выхожу.
  Температура была тридцать восемь. С бумажечкой в руках снова пришел к комбату.
  -- Ну, вот, теперь другой разговор, теперь видно, что вы нездоровы... А то вишь какой -- на командира батальона бросаться! Это впервые в моей службе, чтобы с кулаками на меня. Идите, лечитесь.
  И еще два дня нежился я в тепле и уюте.
  -- Я первым делом позвонил Ванякину, сообщил, что ты заболел. Крыша у них всех поехала, что ли? -- возмущался Яша.
  -- Есть ли вообще у них крыша? А то и ехать нечему, -- сказал я.
  Потом все прояснилось. Шел мимо кинотеатра старшина роты Желяев и увидел меня с Яшкой. На другой день Ванякин в другие были уверены: раз в кино был, значит не болен, а сачкует. Все просто и ясно.


* * *

  О Шаренкине Котлов рассказал хохму, уверяет, что это действительно было. Не анекдот.
  Во дворе, впритык к стене нашей казармы, есть небольшой сад, огороженный штакетником. Это хобби и гордость комбата -- яблони, им самим посаженные. С весны он пропадал там целыми днями то с большими ножницами, то с лопатой. В батальоне в этот период редко показывался. Ему кличку тогда дали -- "Мичуринец".
  Когда молодые яблони впервые зацвели и появились завязи, комбат пересчитал немногие яблочки и приставил специально курсанта: стеречь первый урожай и вообще присматривать за садом.
  Однажды после завтрака приходит сторож, пересчитывает яблоки, а их не хватает. Примерно штук пять. Несчастный чуть не плачет, зная, что комбат скоро появится. Промаялся целый день -- не появился комбат. Тогда, как стемнело, лезет он в соседский сад, срывает там пять штук яблок и проволокой укрепляет их на ветках. Успокоенный, ложится спать. Но утром вызывает его Шаренкин и устраивает страшный разнос за недостающие яблоки, грозится посадить "на губу". Оказалось, он еще с вечера заметил недостачу, но разгон устроил утром, на свежую голову.
  -- Товарищ подполковник, я считал сегодня, все были на месте, -- оправдывается сторож.
  -- Идемте-идемте, я покажу вам результат вашей бдительной службы, -- тащит его Шаренкин за руку.
  Приходят в сад, вместе считают. Все яблоки на месте. Шаренкин -- в столбняк. Опять пересчитывает, и снова все в порядке.
  -- Так. Доработался. Уже начались галлюцинации, -- пробормотал он.
  Пошел комбат в санчасть и несколько дней не выходил на службу. Говорили, что прописали ему валерьянку и еще что-то успокоительное. А потом ликвидировал должность сторожа.
  -- Ешь, сынок, яблоки, ешь, -- говорил он курсанту. -- Выбери там мне несколько штук, а остальные ешь...
  С тех пор он забросил свой сад.

Железные подметки

  Вечерами, когда рота на ужине или когда личное время, офицеры собираются в ротной канцелярии. Два стола в длину, один приставлен к ним поперек. За этим сидит Ванякин, за теми -- остальные. Пишем конспекты к завтрашним занятиям, просто болтаем. Время относительной разрядки, если, конечно, чего-нибудь не случилось и ротный в хорошем настроении, что бывает редко. К восьми надеваю шинель, спешу на ужин: столовая открыта только полчаса.
  -- Вы куда собрались, Муратов? -- каждый раз спрашивает он.
  -- На ужин, -- каждый раз с удивлением отвечаю.
  -- Ну, если во взводе все в порядке, то идите, -- с печалью в голосе разрешает он.
  В те вечера, когда у Ванякина приступ язвы, он чаще молчит, но иногда разражается злыми тирадами по поводу чего угодно: политработников, штабных офицеров и даже поляков, которые "были всегда предателями и которым верить нельзя, как нельзя верить немцам".
  -- Ну... твою мать, -- Ванякин бьет ладонью по столу, -- как офицер ни на что не способен -- так политработник. Наш Роскошный даже ребенка не может заделать, а ему доверили воспитывать целый батальон. А в четвертый батальон прислали нового комсорга, так тот только и умеет шаркать ногами. Был в клубе вечер отдыха -- выплясывал, как пан какой-нибудь. У него и фамилия польская -- Костромской. В войну видел этих панов: нищие, а все в шляпах... -- Ванякин передохнул, посмотрел почему-то на меня. -- Вообще честный офицер не пойдет в политработники, -- продолжает он убежденно и с жаром. -- Вон Стужакова пытались из командиров взвода двинуть в комсорги батальона, так он подговорил актив, те провели определенную агитацию, и на отчетном собрании прокатили его. Правда, кто-то настучал. Стужакову влепили выговор по партийной линии... Вся эта шушера чем занята? Настрочить донесение, вовремя отчитаться по своей линии... Одни бумажки, больше ничего. Тут они руку набили. Вся работа с людьми лежит на строевых офицерах. На нас все держится. Скажу так: если вся армия -- сапог, то мы -- подметка того сапога. Вся нагрузка лежит на звене: командир взвода, командир роты. Ну, еще, может быть, командир батальона. И то не всякий, -- выложился до конца Ванякин.


* * *

  Начали готовиться к первомайскому параду в Воронеже. Проглотив завтрак, бегу на плац. По утром целый час строевая. Сколачиваем "коробку". Это все на крике, на нервах. Ну как еще заставить их ходить так, как идут по Красной площади? Укоренилась традиция: Первого мая и 7-го ноября кроме воронежских коробок идут еще две-три наших, из провинции. В жесткой конкуренции выбираются лучшие. Ванякин мысли не допускает, что его рота не поедет в Воронеж. В остервенении он носится вокруг коробки, стараясь уличить всех и каждого в том, что "не поднимают ногу на должную высоту", "не тянут носок", "не соблюдают равнения в шеренгах", "не держат спину и голову прямо" и, наконец, "у всех неправильная отмашка рук". Что делать! Научить ходить красиво -- дело трудное. Мало научить -- нужно заставить, чтобы сотня шла так, будто один. По себе хорошо знаю: это приходит не сразу, это стоит больших нервов и пота.
  -- Выше ногу, Насыров! -- кричит Селин и поддает сапогом тому под коленку. Насыров таращит глаза: правая нога поднимается у него много выше левой, дергается.
  -- Правая -- хорошо, давай так же левую! -- опять кричит Селин. -- Выходит, можешь!
  Пятеро офицеров стаей носятся вокруг коробки, истошным голосом требует "ноги", "отмашки", "равнения"...
  После каждого парада командующий вручает лучшей коробке телевизор. Это придает особый азарт нашей подготовке. Ванякин без конца напоминает о телевизоре.
  -- А ведь нашей роте один уже подарили, тот, что в Ленкомнате*. Но одного мало, кровь из носа -- будем добиваться второго, -- негромко сказал Котлов...


* * *

  Ехали в Воронеж на ЗИЛах, крытых тентами. Впереди в автобусе -- командование во главе с Кривоносом, взводные -- в кабинах грузовиков. Неделей раньше был звонок из штаба: одна коробка должна пройти со штатным оружием -- значит с автоматами Калашникова. Выпало нам. Вечерами тщательно их проверяли, отчищали бензином замасленные ремни.
  ... Спать пришлось в холодном бараке где-то на окраине города. Матрасы были, и на том спасибо. Чуть свет старшина Желяев вытащил на середину тяжелый мешок, с грохотом вывалил что-то на пол. Это были железные подметки. С помощью шурупов курсанты стали прикреплять их к сапогам. Потом мы долго и гулко шли по улицам и переулкам к центру.
  Стояли на площади, слушали речь-поздравление командующего. Наконец раздалось:
  -- На одного линейного дистанция! Пер-р-р-вая рота прямо! Остальные -- напра-а-а-а-во! Ша-а-аг-о-о-ом -- марш!
  Пошли... Когда проходили мимо трибун грохот сапог заглушил звуки оркестра, и была опасность сбиться с ритма...
  Вскоре пришла весть, что лучше всех прошла коробка капитана Сотникова из второго батальона. Еще одна совсем не праздничная новость: пока мы топали, где-то за Уралом ракетой был сбит американский самолет-шпион. Ванякин вконец расстроился и ушел навестить родителей-воронежцев, оставив за себя Селина.
  ... Роту построили, проверили наличие оружия, готовились к посадке в машины. Но тут появился Ванякин. Бледный, глаза, как у зайца, где-то на висках. Кинулся между шеренгами, хватаясь за приклады, считать автоматы. Курсанты испуганно поднимали головы, замирали.
  -- Товарищ капитан, мы проверяли оружие, все в порядке, -- тихо говорит ему Селин.
  Тот не слушает, продолжает щупать автоматы. Перед строем появляется Кривонос:
  -- Командиры рот, доложить о наличии личного состава и оружия!
  -- Ра-а-а-авняйсь, смирно! Р-р-равнение -- направо, -- подает команду Ванякин и, резко повернувшись, едва устояв на ногах, вдруг обмяк, вяло подошел к Кривоносу.
  -- Ванякин, сейчас же идите в автобус, вы пьяны, -- доносится голос того.
  -- Нннет, я... не пьян...
  -- А я говорю: пьян, садитесь в автобус! -- громче повторяет Кривонос и отходит.
  Ванякин с невидящими глазами приближается к нам, он держится за ворот, будто хочет его расстегнуть, будто его душит:
  -- Я не вынесу! Я... на площади застрелюсь! -- выдавливает он.
  -- Товарищ капитан, идемте! -- Котлов берет его за талию, уводит к автобусу.
  ...Вскоре колонна шла обратно. Прохладная ночь ложилась на степь. Мелькали редкие огоньки.
  Допоздна опять проверяли оружие, укладывали все на места. Железые подметки сдали старшине. Остались на подошвах по шесть дырок. Протрезвевший Ванякин к полуночи отпустил офицеров. Сам остался что-то писать.
  -- Обратили внимание, как он сказал: "Я застрелюсь на площади"? Не просто "застрелюсь", а обязательно на площади, -- говорил Котлов, когда мы шли по темной улице. -- В этом он весь, вся его показная суть...
  Селин молчал. Мне тоже не хотелось говорить.
  -- На людях и смерть красна, -- подал голос Усольцев.


* * *

  Шел Ванякин коридором штаба, остановился, открыл дверь учебного отдела, видит -- сидит капитан Мисягин с академическим значком на груди. Ванякин оглянулся по сторонам, никого не увидел и зловеще спросил:
  -- Мисягин, все переписываешь? Ну переписывай, переписывай... твою мать.
  И закрыл быстро дверь. Ванякин не заметил штабиста Караулова, который рылся в шкафу, стоя за дверцей. Он рассказал об этом, а после все уж смеялись.

Баран для узбеков

  В свободные вечера мы теперь часто вместе: Маркин, Гуськов, Лапин и я. В прошлое воскресенье в ДК появилась стайка незнакомых девчонок. Одна очень похожа на Наташу Ростову в исполнении Одри Хепберн. Пригласил ее на фокстрот. Пытаюсь о чем-то говорить -- молчит, шучу -- хихикает сипловатым низким голосом. Вот тебе и Наташа Ростова.
  -- Юрка, ты будешь с ней еще танцевать? -- спросил Генка, а у самого глаза полыхают синим огнем и щеки красные.
  Он до конца вечера не отходил от тоненькой девочки, потом провожал куда-то в пригород. Ночью рассказал, что у Светы две подружки. Все учились в одном классе. Что Люда и Оля -- свободны.
  -- Гена, спасибо, конечно. Но никто из них мне не нравится.
  Потом я спохватился и добавил:
  -- Твоя Света, по-моему, очень изящная девушка.
  -- А ты ее напугал. Говорит, хотела убежать, когда к ней направился черный усатый дядечка, -- утешил меня Генка. С тем и уснули.
  С новыми знакомыми сидели вечером у Яшки. Дося Савельевна угощала всех чаем с вареньем. Мне досталась толстушка Люда. Она начитана, разбирается в живописи, все время пытается острить. Я понимаю ее: это своего рода компенсация. Пусть себе.
  Оля ростом не вышла, она в самый раз Яшке. Он шепнул:
  -- Юрка, у нас с тобой не было выбора, но будем немного дружить за компанию, из-за Генки. Кажется, дело у них идет к свадьбе: будто пьяный ходит.
  -- Ладно. Только скучно это -- за компанию.
  ... Виктор Маркин нашел девушку с внешностью цыганки и регулярно возвращается в два часа ночи, тихо стучит в окно. Открываю ему я: Генка спит крепче меня. Каждый раз лицо у Витьки, как у нашкодившего кота.


* * *

  Ванякин распекал Усольцева, причем, заочно. Тот был в наряде.
  -- Разве можно представить, чтобы офицер русской армии таскал в авоське картошку с базара?! Но это еще полбеды. Вон Усольцев на глазах у всего гарнизона таскает помойное ведро по утрам! Тащит вонючее ведро с саками, и ему нипочем то, что курсанты это видят! Они же все видят. А потом откуда быть уважению к советскому офицеру, если тот таскает ведро с ссаньем?! -- клокотал он.
  Разрядившись, продолжал почти спокойно:
  -- Что говорить о старой армии. Я убежден, сегодня тот же поляк не будет таскать помойное ведро.
  -- Не будет точно, потому что у них в домах канализация, -- нарушил монолог ротного Котлов.
  -- Тут ты прав, ничего не скажешь. А нам -- или ходи на ведро, или бегай за полста метров по морозу в сортир. Надоела эта б...я жизнь, -- сокрушенно заключил Ванякин.


* * *

  На совещании у комбата обсуждался "узбекский вопрос". Сапранов оповестил всех, что к нему подходила делегация от узбеков батальона, просили разрешения на проведение праздника -- Курбан байрам называется.
  -- Хотя это религиозный праздник, командование части и политический отдел приняли решение не препятствовать этому празднику, наоборот, даже помочь товарищам узбекам организовать праздник, -- воодушевлялся Сапранов. -- Для этого нужно конкретно: поездить по селам с целью покупки барана, помочь найти большой котел и договориться, разумеется, за плату, с каким-нибудь хозяином, у которого будет проходить праздник.
  Сапранов обвел всех строгим взглядом и продолжал наставительно:
  -- Это, товарищи офицеры, очень серьезное мероприятие. Это, если хотите, национальный, даже политический вопрос. От того, как пройдет мероприятие, зависит дальнейший настрой курсантов-узбеков на службу. Все расходы они берут на себя. У них уже собраны деньги. Наша задача -- организовать, ну и, конечно, проконтролировать, чтобы не случилось пьянки или другого ЧП.
  -- Да они мусульмане, не пьют, -- бросил с места Котлов.
  -- Доверяй, но проверяй. Так, кажется, товарищ Котлов? А старшим, ответственным от командования, назначается лейтенант Бураев. Он с тех краев, ему и карты в руки.
  -- Бураев с Кавказа, осетин, а осетины -- христиане. Значит -- пьющие, -- опять вылез Котлов.
  -- Вы, Котлов, не умничайте, я вас уже по этому поводу предупреждал, впредь накажу, -- пригрозил комбат.
  Котлов молча скалился.
  ... Бураев остался очень доволен назначением.
  -- Нажрался там от пуза. Лучшие куски давали мне, -- хвалился в курилке перед офицерами. -- Узбеки -- хороший народ. Уважают старших.
  В курилке пахло не табаком, а бараниной. Мне так показалось. Но одно было бесспорно: черноглазые ребята повеселели, многие рвались что-нибудь выполнить, на занятиях даже "немые" радостно тянули руку, готовые отвечать на самые трудные вопросы. Один баран, а сколько положительных последствий!

Встреча на лестнице

  И опять был караул. Всю ночь сыпал мелкий дождик. Утром выглянуло солнце. Блестели почки на тополях. Прошли мимо окна двое караульных с бачком. Запахло гречневой кашей. Вдруг появились еще двое: Беляев с шестого поста, без автомата, шлепал по грязи почему-то босыми ногами и руки держал за спиной, как заключенный. Вел его под конвоем Мелешонок, нес два автомата на себе, в левой руке сапоги...
  Оказалось, случилось вот что. Беляев был на вышке, как и положено в светлое время, обозревал с высоты аппарели* склада горюче-смазочных материалов. Ночью у него из-за дырявых сапог промокли ноги. Решил подсушить сырые портянки под весенним солнышком. Разулся, вывесил портянки, а сам примостился у перил, надеясь углядеть караульную смену вовремя.
  Не углядел: уснул сидя. Мелешонок подошел к вышке -- тишина. Понял, в чем дело. Осторожно поднялся по лестнице, забрал у спящего автомат, сапоги и спустился вниз. Оттуда окликнул часового. Проснувшись, Беляев стал слезно просить вернуть оружие и сапоги. Без них отказывался спуститься с вышки. После недолгих препирательств сдался, и сержант конвоировал несчастного позорным образом в караульное помещение.
  И в этот раз Мелешонок не винился. Считал, что высокая бдительность достигается любым способом. Потаскали его по кабинетам. Потребовали, было, политодтельские отстранить сержанта от взвода, а Ванякин им: "Давайте мне другого!". Другого, понятно, в политотделе не нашлось, и вскоре об этой истории все забыли. Во взводе Беляева стали звать "Босоногий", и он откликался.
  А Мелешонка все равно любили.


* * *

  Готовимся к учениям, которые будут в июле на Украине. Пришел эшелон с новенькими автобусами -- ЦАРЗами, УАЗиками, и черными "Волгами". Это будет батальон обеспечения учений для командования. Предстоит возить командный состав и штаб стран Варшавского договора. Ждут министра обороны Малиновского и даже самого Хрущева*. Водительский состав -- из курсантов нашего первого батальона. Ротные, взводные -- тоже офицеры первого. Мне достался взвод автобусов. Теперь ежедневно у нас по четыре часа вождения, сколачиваем колонну. Ездим по степным, уже пыльным, дорогам, попутно идет обкатка новых машин. Ванякин свирепеет, когда кто-либо замешкается с выполнением команды, резко нажмет на педаль тормоза или газа. Он бросается к кабине, выволакивает провинившегося, сажает туда одного из запасных водителей. Уже заменил таким образом с десяток. Все запуганы, узбеков за рулем осталось всего несколько.
  День уплотнен. Тотчас после завтрака -- политзанятия. Весь политотдел у нас: контролируют. Даже начальник политотдела полковник Гулевич появляется в батальоне. Все при деле. Час политзанятий совпадает по времени с завтраком в столовой. Офицеры-холостяки, оставляя за себя сержантов, бегут, наскоро едят и опять в классы. Я тоже так поступаю. Иначе останешься голодным.
  Как-то спешу из столовой и на лестнице сталкиваюсь с Гулевичем и Сапрановым.
  -- Вы почему не на занятиях? -- строго спрашивает полковник.
  -- В столовой был...
  Жду дальнейших вопросов, надеясь, что теперь Гулевич уж точно даст команду и все отрегулируется с нашим завтраком.
  -- Идите на занятия, -- только и молвил он после тяжелой паузы. Слышу, как что-то бухтит ему Сапранов.
  -- Юрка, что же ты ему не сказал, как работает наша столовая. Пусть бы на полчаса передвинули завтрак, -- горячился Генка.
  -- Но он ни о чем не спрашивал, посмотрел рачьими глазами и сказал "идите". Я и пошел...


* * *

  -- Муратов, твоих дружков, Бураева и Возина, перед учениями в партию приняли, ты-то чего не был среди них? -- спросил парторг Маршрутин.
  -- Не могу быть в одной партии с такими, как Сапранов.
  Маршрутин только хмыкнул.


* * *

  Летняя спартакиада. Бежал свои любимые восемьсот метров. Около двух лет -- ни одной специальной тренировки, разве что занятия по ФИЗО* со взводом. Но пришел первым, мало того, получил грамоту победителя на дистанции. В одном забеге -- Генка. Он пришел вторым. Лыжник-перворазрядник был сильно расстроен:
  -- Юрка, ты даешь... Не думал... Не тренируешься, на лыжах не ходишь, а пришел первым, -- удивлялся он.
  -- Гена, я же все-таки бегал, остался еще порох.
  Забыл Гуськов, что в училище был я чемпионом по кроссу на один километр, участвовал в первенстве округа. Но лыжи...
  Вспомнился прошлогодний конфуз. Снег в ноябре выпал неожиданно, и тут же поступила команда: всем на ФИЗО -- лыжная подготовка. Впервые увидел лыжи -- наяву, не на картинке, с креплениями-ремнями.
  -- Товарищ сержант, надеть лыжи, в разминочном темпе -- до тригонометрического знака и обратно.
  "Северяне" умело да скоро заскользили вперед, а "южане" плелись в хвосте, падали, подымались и опять падали. Когда все удалились, надел лыжи и пытался двинуться сам. Не тут-то было! Лыжи скользили больше назад, разъезжались в стороны. Я, как и узбеки, поднимался, падал... Наконец, лыжи каким-то образом переплелись, и я, лежа на боку, отдыхал.
  -- Товарищ лейтенант, вставайте, -- вдруг протягивает мне руку Басов, а в глазах бесенята скачут.
  -- Понимаете, первый раз в жизни на лыжи встал, -- оправдываюсь я. -- На родине у меня если снег и выпадет -- его сразу весь съедят.
  -- Ерунда, научитесь, со второго раза уже пойдете, -- обещает он и скоро убегает.
  Зоркий этот Басов: издали увидел, что упал и не поднимаюсь, прибежал на помощь.

Учения на Украине

  Идем форсированным маршем через Белгород и Киев на Белую Церковь. Черные от пыли, и бесполезно умываться: она через десять минут опять тебя закрасит. Успеваем на коротких остановках добывать помидоры, огурцы, зеленый лук и даже первые яблоки.
  Прибыли к ночи. Большое песчаное поле, колеи уходят в сосновые леса. Стали полевым парком. Разбили линейки, выровняли машины, поставили палатки. На недалекий аэродром один за другим садились транспортные Илы. Стали ждать высокое начальство. Водители сидели в кабинах, взводным приказано быть у машин. Комбата и остальных как ветром сдуло, крутились где-то в тылах, выглядывали из-за машин. Из сумерек выступил Ванякин:
  -- Юра, если будет генералитет, что-нибудь спросят -- не тушуйся, четко, как положено, представься, ну и так далее...
  И Ванякин молча исчез.
  Вскоре вдоль линии прошла толпа генералов и полковников, лампасы еще можно было различить. Не останавливались, не глядели в нашу сторону, будто нас и не было.
  Подошли Котлов, Селин, тихо смеются:
  -- Видал, как трухнул Ванякин? Нас вперед: "Ты там, Юра, не тушуйся перед генералами", а сам в кусты. Сразу стал свой в доску, а мы юрами, толями, -- язвил Котлов.
  Ужинали поздно. Красным светилась полевая кухня, желтым -- фонари "летучая мышь". Ели гречневую кашу с тушенкой, пили из обжигающих кружек чай с сухарями. Кто-то из курсантов, насытившись, стал бросаться сухарями и попал ненароком в Котлова. Тот вскочил и влепил разыгравшемуся тем же сухарем в лицо. Потом сел, продолжая пить чай. Рука с кружкой совсем не дрожала. Курсант вытирал платком разбитую губу...
  Выставили полевой караул, когда уже светало. Пошли в палатку, стали укладываться спать. Дрогнул полог, вошел Ванякин, в темноте булькнул флягой.
  -- Ну, что, выпьем по сто грамм? Угощаю. Толя, будешь?
  -- Нет, спасибо.
  -- А ты, Юра?
  -- Нет, не хочу что-то.
  Селин тоже отказался. Усольцеву Ванякин не предлагал.
  -- Не хотите, как хотите, а я выпью, -- обиделся Ванякин и стал пить из фляги.
  В палатке была гнетущая тишина, но скоро все уснули.


* * *

  Три дня занимались только одним: без конца перевозили офицеров с места на место по белым песчаным дорогам. На этом огромном полигоне, говорят, часто проводятся крупные учения. Впервые довелось видеть столько танков, артиллерии. Демонстрировался воздушный десант целого полка. Полнеба расцвело парашютами, внизу рычали танки, ухали орудия, трещало стрелковое оружие. Белая пыль скрыла леса. В полукилометре просматривалась дощаная вышка. На ней, сказали, высший генералитет стран Варшавского договора. Там должны быть маршал Малиновский и Хрущев. Не довелось увидеть ни того, ни другого. Прошел слух, что ЗИЛ с Малиновским сбил на дороге женщину. Еще говорили, что при десантировании у одного не раскрылся парашют. Но это как бы не в счет. Есть некие нормативы, и один погибший при десантировании полка -- допустимая жертва. Хотя расследование будет. Парашют укладывает каждый сам по себе, командирам алиби. Не знаю, как у десантников, а у нас спрос всегда с командира взвода.
  В большой палатке разместили военторг. Там полно необходимых дефицитных товаров. Жаль, денег мало. Разорился, но купил кожаные, на меху, перчатки за 120 рублей и еще одни -- осенние, написано "лайковые" -- за девяносто. Стояли хромовые сапоги любых размеров по 280 рублей. Смотрел на них с вожделением: моим-то уже крепко досталось, а до следующих казенных нужно еще дожить...


* * *

  Учения закончились. Стали грузить машины на железнодорожные платформы. Ванякин опять кричал, выдергивал курсантов из кабин, сам въезжал с точностью до сантиметра по доскам. Это неудивительно: он всю войну крутил баранку, закончил в Праге в 1945-м на "Студебеккере".
  ... Усаживались в автобусы польские офицеры. В зеленой форме, мундиры с отложными воротниками, при галстуках, в легких коричневых туфлях, с кожаными папками в руках. О чем-то весело "пшекали" между собой.
  -- Господа офицеры, паны... -- сдавленно сказал Ванякин. -- Они нас за людей не считают.
  Действительно, разница между нами большая: мы-то в пропотевшей полевой форме, в разношенных сапогах.

"От цей наш!"

  Новый набор -- сплошь с Западной Украины. Из Ужгорода, Ивана-Франковска... И, конечно, тотчас стали звать их "бандеровцами"*. Особист еще старается: вызывает к себе в кабинет то одного, то другого. О чем там идет разговор, неизвестно, но возвращаются оттуда "бандеровцы" молчаливые и поблекшие. Стал читать список взвода, а там сплошные "Катерли, Энгел, Лендьел"... А перекликаются: "Иштван! Ференц!" Оно и понятно: там стык Украины, Польши, Чехословакии, Венгрии. Акцент у многих не украинский, а какой-то странный. В родословной намешано несколько национальностей, некоторые говорят на трех -- четырех языках Зашел как-то в казарму вечером, вижу, они сдвинули табуреты, сгрудившись, что-то разглядывают. Подхожу ближе: Лендьел листает "Учебник сержанта".
  -- От цей наш! Бачь: який красывый! -- восклицает он.
  Окружающие одобрительно гудят. Заглядываю через головы. Оказалось, "наш" -- это истребитель с опознавательными знаками Венгерской народной республики.
  Первые два месяца до присяги -- самые напряженные. Ежедневно по шесть часов занятий до обеда и по два -- после. "Бандеровцы" в большинстве дисциплинированы, старательны. Долбежку уставов, строевую и все остальное воспринимают как должное. Есть такие, что лезут из кожи, лишь бы командир похвалил. Торчу с ними допоздна, бывает, о столовой забываю. Строевая, мой конек, движется у них неплохо.
  Выправка, старательность -- главные показатели, по которым подбираю актив. Мишко Николай Иванович, Энгел Ференц Ференцович, Коц Степан Иштванович -- командиры отделений. Лендьел Аттила Стефанович, самый авторитетный, комсорг взвода. Эти ребята уже помогают мне в меру своих возможностей, когда провожу занятия по одиночной строевой подготовке.
  Результат заметил даже Ванякин. На утреннем разводе давал общий стандартный разнос: "Это не строй, а стадо... сколько можно повторять, что строй, святое место"... В конце неожиданно сказал:
  -- В лучшую сторону отмечаю второй взвод: сколоченность лучше, чем у других. Видны старание и личный пример командира взвода лейтенанта Муратова.
  Мои подопечные выпятили грудь, заулыбались.


* * *

  Предстоят стрельбы из автомата. Упражнение -- простейшее: лежа с упора по неподвижной мишени короткими очередями. Думаю, больше "удовлетворительно" рота не получит: с одного раза за полгода трудно стать отличным стрелком. Тем более что нет индивидуальной пристрелки каждого автомата, вся рота будет палить из шести автоматов, а потом сообща их чистить.
  Три смены отстрелялись, и тут заминка: никто не хочет ложиться ко второму автомату слева, из него все лупят в "молоко", даже щит без единой пробоины.
  -- Что скажете, Муратов, ведь это вашего взвода автомат, -- подходит ко мне Ванякин.
  -- Вообще оружие положено пристреливать. В строевых частях это делают, а у нас...
  -- А у нас не пехота, у нас другие задачи. Так что будем делать?
  -- Разрешите проверить автомат?
  -- Набивайте магазин и проверяйте, -- ротный смотрит испытывающе.
  Бью одиночными пять раз, потом спешим к мишеням: пять пробоин вполне кучно легли, но под "десяткой", в "восьмерке".
  -- Нужно врезаться в обрез мишени, чуть врезаться, -- говорю.
  -- Со второго места целиться не под обрез мишени, как учили, а немного врезаться, -- громко оповещает всех ротный.
  Были со второго автомата поначалу несколько неудов, потом начали выполнять упражнение. После перестрела выполнили все.
  Напряг спал. Оставшиеся патроны Ванякин предложил потратить офицерам.
  -- Стреляем по десять патронов на интерес. Кто больше всех выбьет, тому вскладчину ставим бутылку.
  В этот раз ложусь за упор и волнуюсь. И дело вовсе не в бутылке... Но вот идем к мишеням. Считаем пробоины, очки. У меня -- 93, у Ванякина -- 86, у Котлова -- 84, у остальных и того меньше.
  -- Не знал, что вы так бьете из АК*, ма-ла-дец, -- тянет Ванякин.
  -- Осталось кое-что, чему учили в сержантской школе.
  -- Так вы до училища срочную служили? -- удивляется он.
  -- В дивизионной школе, -- уточняю я.
  -- Тогда все ясно. У вас взвод должен быть отличным и не меньше.
  -- Стараюсь, товарищ капитан, только не все от меня зависит.
  -- А от кого?
  -- От тех двух сотых балла, которых мне может не хватить до отличного взвода.
  Сотые доли балла при подведении итогов за период обучения решают многое. Как в прошлом выпкуске было: все шло не хуже, чем у других, уставы, ФИЗО; строевая даже заметно лучше. Но после подведения итогов досталось третье место в роте, восьмое -- в батальоне. Экзамены принимают офицеры штаба и преподаватели с кафедр. "Стариков" -- таких, как Селин и Усольцев, -- давно знают, с ними по-приятельски, на ты, а мне: "Вы, товарищ лейтенант". У Усольцева со строевой слабее всех, однако общий балл 4,62, а у меня, хваленого, 4,59. Итоговая общая оценка у Селина 4,46, у Котлова 4,42, у меня 4,4 и у Усольцева 4,38. В результате такого расклада Селина до следующего выпуска будут похваливать, а Усольцева при случае поругивать. Две сотые. Но какие!
  Мой взвод все-таки не крайний. Слабое утешение. Усольцев, похоже, совсем не страдает. Как всегда невозмутим. Двенадцать лет на взводе -- достаточный срок, чтобы спокойно смотреть на эти сотые.
  В школе немало взводных со стажем. В третьей роте есть Куницын. Говорят, он уже семнадцать лет командир учебного взвода. Ходит байка, будто комроты Скворцов в очередной аттестации на Куницына написал: "будучи на протяжении 17 лет командиром взвода, проявил себя как карьерист...".


* * *

  Наверное, у Ванякина был очередной приступ язвы. С потемневшим лицом расхаживал перед ротой, распекал то одного, то другого, выдергивал из строя. Потом уже всей роте кричал:
  -- Я знаю, вы ненавидите советских офицеров! Вам начхать на интересы Родины, на Армию! Но я Родиной здесь поставлен и заставлю вас служить так, как требует присяга и уставы!
  "Бандеровцы" стояли не шелохнувшись.
  ... Поют они отлично, в два голоса, с присвистом. Лихо получается у них "Маруся". Но предпочитают песни официальные, патриотические -- "Солдаты, в путь" или:
  Идуть гвардейские дивизии,
  Идуть вперед гвардейцы-молодцы.
  Ты, родимый край,
  Нас не забувай,
  А ну, ребьята, песню запэвай...
  С воодушевлением поют "бандеровцы" гвардейцы.


* * *

  Старик-портной сшил мне новую шинель. Адрес его мне дал Стужаков: на нем шинель всегда сидит, как влитая. Дед шил еще до войны обмундирование кавалеристам. Нынешняя длина, строго определенная инструкцией, ему не по душе. "Что-то куцее", -- говорит. Мне нравится, что он соорудил. Заплатил ему тридцать рублей. В Воронеже шьют за двадцать три, но то -- ширпотреб, не тот уровень.
  Наконец, выдали хромовые сапоги, такие долгожданные. Тотчас прибил подметки и подковки: так надежнее, так многие поступают. Голенища сапог с помощью парафина и утюга выгладил. Они теперь гладкие и круглые, как бутылки. Никакой "гармошки", лишь по две складки внизу.
  -- Ты у нас один теперь такой пижон стал, -- заметил Бураев.
  -- Почему один? А Стужаков, а Кривонос? -- перечисляю тех, на ком "литые" шинели.
  Котлов тоже не оставил меня без внимания:
  -- В такой шинели да сапогах ты, действительно, как царский офицер. Не хватает только белых перчаток.
  -- Белых нет, но есть коричневые, лайковые. Похолодает, надену, -- заверяю его.

Ужин втроем

  Плакали мои лайковые перчатки. Надел их и пошел в городской сад на танцы. Было прохладно. Сыпались желтые и красные листья. В электрическом свете блестела паутина. Мерзла по-летнему одетая Олечка, дочь подполковника Васина с кафедры автомобилей.
  -- Оля, возьмите, хоть руки согреете, -- я отдал ей перчатки.
  Прошла неделя, вторая -- не вижу Оли в городке. Рассказал Яшке о перчатках, а он смеется:
  -- Оля вышла замуж за какого-то лейтенанта и уехала с ним, кажется, в Белоруссию. А твои перчатки, видно, подарила мужу.
  Вот и будь после этого галантным!
  В тот же вечер познакомился с Настей, высокой блондинкой, вылитой Беатой Тышкевич*. Проста. Умна. Такое ощущение, что знаю ее давно. Ровесница "трех подружек", но совсем другая. Ни скучного кокетства, ни подхалимского подхихикивания. Работает корреспондентом районной газеты, часто разъезжает по селам. И редко бывает на танцах. Жаль, что скоро уезжает: ее посылают в Сталинград, в партшколу на курсы повышения квалификации газетчиков. Оставшиеся до отъезда вечера -- наши. Ходим в кино, бродим по шуршащим аллеям, время пролетает совсем незаметно.
  -- Настя, у тебя есть в родне поляки или прибалты?
  -- Мне уже задавали такой вопрос. Не знаю, может быть, есть.
  -- Я пойду, мама будет волноваться, -- говорит каждый раз она.
  И весь следующий день я жду вечера. В последний спросил:
  -- Настя, пойдешь за меня замуж?
  -- Пойду,-- просто ответила она.


* * *

  ... В который раз это повторяется, будто пластинку заело:
  -- Вы куда собрались? -- это Ванякин.
  -- В столовую. это я.
  -- Вам собственный желудок дороже службы Родине?
  Это новое, уже на высокой ноте.
  -- Язву заработаю, тогда и Родине не нужен буду, -- говорю как можно спокойнее.
  Странно даже: он не взорвался, только поиграл желваками.
  -- Ну что же, идите, -- в голосе подчеркнутое спокойствие.
  Я посмотрел на часы:
  -- Теперь наша столовая вот-вот закроется, придется в город топать.
  -- Подождите, я с вами пойду, -- Ванякин тоже надевает шинель. Вслед за ним и Селин. Дорогой молчим. В столовой беру три шницеля, три селедки и бутылку водки. Ванякин вскакивает, приносит еще две бутылки. Наливает полные стаканы. Молча пьем, молча закусываем.
  Наконец, Ванякин начинает:
  -- Дальше так служить невозможно. Что ни скажу -- вы все против, все поперек. В конце концов, кто в роте старший? Я или вы?
  -- Вы командир роты. Вы и старший.
  -- Но вы все стараетесь по-своему делать, любое мое слово оспариваете. Я вам вот что скажу по секрету, -- он доверительно наклоняется ко мне через стол. -- Потерпите еще немного, я уйду скоро из роты.
  -- Да служите бога ради, неужели из-за меня собираетесь уходить?
  -- Нет, меня переводят в преподаватели вождения, но только об этом никому, -- он грозит мне пальцем, уже явно заторчал. -- Слушай, Юра, давай миром разойдемся, а то может дойти до рукоприкладства.
  Разливает по стаканам оставшуюся водку:
  -- Ну, чтобы у нас с тобой все было мирно, -- хлопает меня по плечу, водка выплескивается на стол.
  -- Товарищ капитан, я всегда уважал фронтовиков...
  -- Ты отличный командир взвода, строевик, огневик, но характер у тебя...
  -- У вас тоже не подарок...
  -- Да, но я все-таки командир роты...
  Ванякин помолчал, потом перешел на любимую тему -- о политработниках. Громко сокрушался, что после того, как с поста министра обороны сняли маршала Жукова, политработникам дали волю и они по рукам связали командиров-единоначальников. Поэтому нет теперь порядка в армии...
  Я, кажется, поддакивал, кивал ему. Дальше не помню. Наверное, награждали друг друга комплиментами. Может быть, претензиями.
  На другой день Ванякин ничем не напоминал об ужине. Я -- тоже. Осталось загадкой: зачем ходил с нами Селин? Чтобы в случае драки помочь маленькому Ванякину?
  Рассказал Котлову об ужине втроем.
  -- Все! Сдох Ванякин, обломал об тебя зубы. Но пойдет на вождение -- станет таскать за холку всю школу, подытожил он.


* * *

  Пришел новый ротный Стаценко, лысый, добродушный дядька лет сорока. Из местных. На сорок процентов пенсии дали послужить в родных местах. Сапранов вдруг кинулся его наставлять да опекать.
  -- Да шо вы ходите за мной по пятам: бамашки, бамашки?! Я их не вижу, что ли?! От дневальный придеть с территории та убереть! -- отбивается Стаценко.
  Мне его жалко. У нас ему трудно будет.


* * *

  Гуськов скоропостижно женился. На свадьбе был я с его стороны, а со стороны невесты Люда-толстушка, моя недавняя подружка. Сидели три или четыре голосистые тетки. На столе -- соленья, водка, бутыль самогона. Тетки быстро набрались, раскраснелись, стали орать степные песни, часто прерываясь на очередные стопки да на крики "горько". Потом взялись уговаривать меня, чтобы женился на Людмиле. "Я тоже скоро женюсь", -- заявил громко и забыл об этом.
  -- Ты помнишь, что обещал жениться на Людке? -- пытал меня на другой день Генка. -- Ага, не помнишь, а она ходит, как пьяная, она же всерьез приняла.
  "Да разве говорил я, что собираюсь жениться на ней?" -- подумал я и пошел виниться к Люде.
  -- И не думала об этом, мало ли что можно сказать по пьянке, -- успокаивала она меня. -- А если и собрался, то ведь не на мне? Скоро приедет Настя? Слыхала, она где-то на курсах?
  Сыпала вопросы, не дожидаясь ответов... Мне жаль Людмилу. Но я дружил лишь за компанию, слегка. И никакой любви.


* * *

  Наш батальон попал под сокращение. Выпустили курсантов -- и вскоре офицеров разбросали кого куда. Бураев, Возин и я попали в четвертый батальон, в разные роты. Селин -- в БОУП (батальон обеспечения учебного процесса), Усольцева отправили на пенсию, а Котлов укатил аж в Сибирь, на курсы особистов.
  Я теперь -- командир четвертого взвода десятой роты. Ротный -- капитан Коржов Александр Никанорович, как и Ванякин, воевал. Комбат, подполковник Чумченко, тоже фронтовик. Здесь все в основном так же, как и в первом, да иного и не могло быть. Правда, с первых же дней ощущается меньший накал, меньший напряг. Тон задает ротный. Все спокойнее, нет переливов в истерику, все человечнее. Вечерами необязательно торчать в канцелярии.
  -- Так, офицеры могут идти по домам, я тут еще останусь, -- часто объявляет Коржов после самоподготовки. В субботу вечером назначает ответственного по роте на воскресенье, соблюдая очередность. Иногда эта очередность сбивается, никто не хочет лишний раз пасти личный состав. Коржов тогда кладет в шапку четыре бумажки, свернутые в трубочку, на одной из которых ставит крестик, и мы тащим каждый свой жребий на грядущий выходной. Все довольны этой лотереей.

Метод старшины Ряскова

  Новые курсанты приняли присягу, пообтерлись, и наиболее страждущие потянулись в самоволку. На этот раз набор из Донбасса. Немало шахтеров, тертых. И водку уже хлестали, и по бабам шастали -- все успели. Быстро пронюхали, потянулись к общежитию торгового кооперативного училища, где сплошь девчата, к тому же несовершеннолетние. Это чревато. Недавно был случай на КПП*. Глубокой ночью пришла туда одна из таких, ну очень любопытная. Вскоре в комнате для посетителей уже повизгивала на столе. Дежурный офицер в тот час был на проверке. Вернулся -- услышал подозрительные звуки в темной комнате. Вошел, включил свет и увидел дневального со спущенными штанами и девчонку лет пятнадцати. Малолетку задержал до утра и сел писать рапорт о случившемся. И завертелось.
  Затаскали взводного по инстанциям. Политотдел стоял на ушах. Сыпались упреки: "вы были обязаны", "вы должны были не допустить", "это ЧП на весь округ", "мы отвечаем за каждый шаг подчиненных", "за половые сношения с несовершеннолетней будете нести ответственность"...
  Бедняга не выдержал: "Да я же не держал ее за ноги!" -- кричал он в политотделе.
  Дальше части дело не пошло, отделался офицер строгачом с занесением в учетную карточку, а курсанту хоть бы что. Когда у него спрашивали, что и как, отмалчивался. Сказал лишь: "Да она сама пришла и лезла ко мне, ну я и не сдержался"...
  Теперь всех нас предостерегают от подобных случаев: "Смотрите, мол, за своими, бдите"...
  ... Ночью в окно постучали. Вышел на крыльцо.
  -- Товарищ лейтенант, у вас Рашевский ушел в самоволку, -- сообщил дневальный по роте.
  Искать и находить самовольщиков -- дело рук (а точнее -- ног) командира взвода. Шпарим с моим помощником Тогушевым по темным переулкам.
  -- Он наверняка у общаги, их туда, как мух на мед, -- на бегу ворчит сержант. Крадемся к двухэтажному дому-утюгу. Останавливаемся. Невдалеке слышны голоса. Еще ближе -- на лавочке четверо. Увлечены. Нас не видят.
  -- Встать, смирно! -- резко кричит сержант.
  Вскакивают и ходу. Подножка верзиле -- тот ухается на землю. Так и есть: мой Рашевский. А второй успевает удрать.
  -- Кто был этот шустрый? -- спрашиваю.
  -- То с девятой роты, не знаю, как звать. У его командир взвода боксер, той, Бураев, -- с готовностью сообщает Рашевский.
  Далее идем молча. Звездное небо уже светлеет...
  Бураев тоже изловил своего. В самоволку подались в первую очередь здоровенные ребята, мужики, если смотреть на их спины да шеи.
  Бураев подстерег "мужика" уже у забора. Тот был выпивши, не сопротивлялся, но честил своего взводного на чем свет стоит:
  -- Попался бы ты мне, б...дь чернож...я, в Донецке, я бы тебе показал, -- грозился он по пути в казарму. Бураев затолкал его в канцелярию, сказал:
  -- Давай так: я не командир взвода, ты -- не курсант. И мы в Донецке. Бей!
  Тот размахнулся, но, гремя стульями, отлетел к стене. Поднимался еще два раза и опять летел на пол. Из уха пошла кровь, и он угомонился. Потом нашли у него поврежденной барабанную перепонку и отправили в госпиталь.
  Комбат Чумченко собрал всех офицеров и старшин, отчитывал Бураева, однако не наказал:
  -- Надо силы рассчитывать, Бураев, ведь ты боксер.
  -- Обидно, товарищ подполковник, он оскорбил меня, как тут рассчитаешь. Да такого не просто завалить, даже пьяного. Морда у него побольше моей, -- объяснял Бураев.
  Выступил и старшина одиннадцатой роты Рясков, поделился личным опытом обращения с пьяными самовольщиками.
  -- Я с ними никогда не разговариваю. Главное -- это заманить его в каптерку. Там его заваливаю и закатываю в ковер. Он обычно орет, да из ковра не слышно. Через десять, самое большое, двадцать минут раскатываю ковер -- самовольщик мокрый, как мышь, но совершенно трезвый. Приказываю умыться и идти спать, что он и делает. Утром, когда приходит командир роты, начинаем разбираться. Ни крика, ни драки. Все шито-крыто, -- под громкий смех красный от всеобщего внимания Рясков садится.


* * *

  Все ребята нашего выпуска, даже заспанный всегда Возин, получили "старшего лейтенанта". Меня в приказе нет. Объяснили, что в моей карточке взыскание с серьезной формулировкой: "выговор за недобросовестное отношение к проведению политических занятий". Ясно, это мне аукнулась давнишняя встреча с Гулевичем и Сапрановым на лестнице. И ведь не объявили, как положено. Записали втихаря и молчок. Гулевич с Сапрановым уже на пенсии -- с них спрос мал. Впрочем, они политработники. А вот офицер Ванякин...
  Карулов часто трется возле командира части Комарова, он как бы его порученец, многое знает, что там в верхах случается. Ванякин, по его словам, приходил с Комарову, стучал на меня: "Упрямый, ставит под сомнение любой мой приказ... Боится черновой работы"...
  -- А как взвод у него? -- спрашивает Комаров.
  -- Взвод хороший, но это ничего не значит, -- продолжает гнуть свое Ванякин.
  -- У плохого командира не может быть хорошего взвода, -- перебивает Комаров. -- Идите и ищите ключ к молодому офицеру, воспитывайте его настойчиво и терпеливо...
  -- Снимем с вас взыскание, только нужно повременить. Мы ведь посылали представление на вас, а там досмотрелись до той формулировки, подчеркнули красными чернилами и приписали: "Представить по устранении данного недостатка", -- объяснил мне комбат Чумченко.
  -- Конечно, так нельзя было, даже не объявили вам о взыскании, -- посочувствовал он.


* * *

  -- Ты больше меня торчишь в роте, а что толку? Главное -- не лезть в бутылку, не спорить с начальством. И все будет нормально! -- снисходительно поучал меня Бураев.
  -- Парниша, не учите меня жить, -- процитировал ему из Ильфа и Петрова.
  Он не понял.

Блиц-криг

  "Ходатайствую о предоставлении мне краткосрочного отпуска по семейным обстоятельствам с выездом в г. Сталинград", -- написал я в рапорте.
  -- Какие у вас семейные обстоятельства? -- спросил Комаров.
  -- Женюсь, товарищ полковник.
  -- А почему в Сталинграде?
  -- Она там учится.
  -- Это очень ответственный шаг. Вы все продумали, все взвесили? Как правило, женятся один раз.
  -- Так точно. Все взвесил.
  Вечером уже толкался в очереди на вокзале в Лисках. Досталась верхняя боковая полка. Снял шинель, повесил на крючок. Засыпал под треп дедули, что разместился подо мною. Журчал про то, как он воевал еще в финскую, как шинель совсем не согревала. Утром надевал свою и обнаружил пропажу болгарских перчаток на меху. Говорливого деда тоже не оказалось: вышел еще в Поворино. Я шел по Сталинграду и прятал красные пальцы в рукава. Мороз скрипел под сапогами, щипал уши.
  Здание партшколы выходит на Аллею Героев. Неподалеку гостиница "Интурист", где остановился в номере на двоих. Через час был в партшколе, попросил срочно вызвать Настю Соловьеву.
  -- А кто вы ей будете? -- дежурная смотрела подозрительно. -- У нас сейчас занятия.
  Иду по лестнице вверх, не слушаю выкриков тетки вслед. Нахожу по расписанию аудиторию, заглядываю. Вскоре испуганная Настя стоит передо мной.
  -- Мне командир дал краткосрочный отпуск на женитьбу, мы с тобой сейчас пойдем в загс.
  -- Я сейчас не могу. В перерыв пойду к нашей "классной даме", все ей объясню...
  -- Давай вместе пойдем.
  -- Нет, я сама. Она ко мне хорошо относится. Но почему так сразу? Что случилось?
  -- Теперь отступать некуда. Не могу обмануть командира части, -- говорю я серьезно, и мы вместе смеемся.
  В конце коридора появляется дама с "кукишем" на голове.
  -- Это она, иди вниз, я скоро выйду. -- Настя спешит к классной даме...
  -- У вас свидетель есть? -- спрашивает регистраторша в загсе.
  -- Нету, я приехал к невесте, меня по такому случаю послали в командировку, -- протягиваю ей предписание.
  -- Не знаю, что с вами делать, -- колеблется она.
  -- Как что с нами делать? Регистрируйте. Неужели из-за такого пустяка рухнет счастье двух людей? И что я скажу командиру части, -- атакую я.
  -- Давайте ваши паспорта, присядьте и пишите заявление.
  Тетка цветет в улыбке, будто сама выходит замуж...
  Это было 31 декабря 1960 года. Вечером пошли в ресторан гостиницы. Попросил старшую официантку и был у нас отдельный столик в углу, бутылка шампанского и танцы под квинтет. Хлопали вокруг пробки, подходили мужики с красными лицами: "Можно вашу даму пригласить на танец?" И я, сдерживая горделивый восторг, говорю им: "Извините, мы танцуем".


* * *

  Гуськов еще давно ходил по начальству, суетился по поводу комнаты в доме офицерского состава и все без толку. Вдруг, когда забылось это, дали нам комнату на троих. Стоят казенные три койки, три тумбочки и стол. Нормально. И до роты двести метров. Красота! Да не надолго. Гуськов уходил к своей жене в пригород. Чуть свет вставал, спешил на службу. Видно было: измотали его эти километры, и я предложил Маркину уступить площадь молодоженам. Вскоре вблизи части мы нашли хату, где была комнатка с малюсенькими сенцами, печью и отдельным входом. Прибился к нам третий -- свежеиспеченный лейтенант Рыбенцев. По такому случаю сбегал он в магазин и принес две бутылки водки. Были Яшка и благодарный Генка. Рыбенцев бренчал на гитаре, мы с Яшкой в два голоса пели "Березы". Печка бросала красные блики на корявые стены...
  Саманная пристроечка, к утру стекла в окошках промерзают, покрываются льдом. Чистим зубы и бегом в столовую, там горячий чай. Земфира, спасибо ей, кормит меня в долг: Сталинград посадил на мель. Жалованье за январь будут давать новыми деньгами*.


* * *

  Выпал глубокий снег, ветром надуло сугробы. Работе по расчистке дорог и дорожек нет конца. Утром прорубили, промели просеки, а к обеду опять все замело. Фанера для лопат в большом дефиците, хрустит, ломается. По дорожкам расхаживает Кривонос, заместитель командира части, лично командует уборщиками. Вся территория, до последнего закутка, поделена между подразделениями -- ротами. А в каждой роте -- старшина. Уборка -- старшинский хлеб. Но все взводные роты -- здесь: Стужаков, Назарин, Мамонов, я.
  -- Кривонос начинал, наверное, старшиной, -- задумчиво говорит Назарин.
  -- Не наверное, а точно, -- подхватывает Стужаков. -- Он же вылитый макаронник*. Тянул после войны сверхсрочную -- хохлы это любят. Потом взяли с семью классами в училище -- и готов лейтенант. У него вся биография на физии написана.
  Стужаков говорит быстро, как пулемет, у него манера такая. Озирает выпуклыми, немигающими глазами Назарина, Мамонова и меня. Никак не пойму, эта желчность показная или суть его? С ним однако, стараются не связываться.
  В пятницу на совещании офицеров мы сидели рядом, болтали о чем-то потихоньку. Ротный Юрьев из второго батальона повернулся к нам, горя возмущением. Стужаков быстро схватил шапку с колен и заслонился ею от Юрьева. Тот побагровел, что-то буркнул и отвернулся. Стужаков был непроницаем...

Аукнулось

  После караула обычно спишь беспробудно до звонка будильника. А тут проснулся от колющей боли в пояснице за полночь. Включил свет, стал шарить по матрацу, искать, что там колется. Не нашел. Боль не оставляла ни на минуту, ни днем ни ночью не давала покоя. Намучившись за день, чтобы уснуть, прошу Рябенцева поставить мне на поясницу раскаленный утюг, обмотанный полотенцем. На полчаса засыпаю, потом опять ворочаюсь. Опробовал еще один способ -- денатурат. Его ребята по очереди втирают в меня. Вонючая жидкость тоже помогает ненадолго. Тогда поехал в госпиталь.
  Хирург щупал меня, задирал кверху ноги, расспрашивал, не было ли травмы спины. Потом выдали мне байковую пижаму и уложили в палату. Стали мазать поясницу чем-то ужасно жгучим, после чего боль несколько притуплялась. По утрам в палату заходил хирург, каждый раз спрашивал, не вспомнил ли случая, когда неудачно поднял что-либо тяжелое или резко повернулся.
  -- Первопричина пояснично-крестцового радикулита -- всегда травма. Да не горюй, с твоей болячкой тысячи служат, -- успокаивал меня и шел дальше.
  ... Зима 1955 года. Дивизионная школа сержантов в Астрахани. Построены увольняемые. Начальник школы Бертижевский прогоняет всех через "коня" в спортгородке. Кто взял "коня" -- тому тут же выдает увольнительную записку лично, кто не взял -- рвет ее с нехорошей улыбочкой. Мне вроде бы не следовало волноваться: прыжок через "коня" у меня отличный. Но, наверное, слишком хотел в увольнение: при разбеге сбился с ноги, толчок был слабый, и мне предстояло, как многим, оседлать конец снаряда. В последний момент я каким-то образом резко дернул собственное тело вперед, боль пронзила поясницу, в глазах побежали черные круги, но все-таки не зацепился, даже соскок получился, как положено. Никто ничего не заметил. Колющая боль отдавала при каждом шаге, поташнивало. В увольнение я не пошел. Через день боль ослабла, через неделю я забыл о ней...
  -- Ну, не вспомнил? -- привычно спросил хирург.
  -- Товарищ майор, был у меня неудачный прыжок через "коня". Но это давно, лет семь назад... -- я все рассказал ему.
  -- Ну вот, а говоришь -- не было травмы. Видишь, когда аукнулось? Ты тогда повредил межпозвоночный диск, появилась такая маленькая трещинка. А в карауле, сам рассказывал, выбегал со сменой на мороз в одном кителе, потом грел поясницу у горячей батареи. Потом опять выбегал на мороз... Вот и обострил болячку. -- он присел рядом, похлопал меня по руке. -- Жаль, конечно, парень ты еще молодой, но придется тебе теперь беречься: тяжестей не поднимать, в холодное время раздетым не ходить. Я тебе все напишу в медицинскую карточку. Конечно, лучше бы тебе перейти на штабную работу, сидеть в тепле за столом. Но это не в нашей, медицинской, компетенции. Появилось сейчас новое лекарство из ГДР. Это пчелиный яд, называется апизартрон. Но купить его можно только в Москве. Ты запиши, может быть, сумеешь достать? Завтра мы тебя выпишем. Увы, радикулит мы не лечим, лишь обезболиваем. Вот, возьми с собой на первое время, -- майор протянул пузырек с темной мазью, -- будешь на сон грядущий втирать. Найдется кому втирать? Ну, всего доброго тебе, командир!


* * *

  Пока нежился в госпитале, мой взвод принял один из новеньких, лейтенант Верняков. Шейка тоненькая и уши торчат. Курсанты, понятно, сразу прилепили ему "Ушастика". Они всем лепят. Я у них -- "Хаджи" (полное Хаджи-Мурат), Федя Мамонов -- "Феничка", а Стужаков -- "Шпагоглотатель". Он, когда распекает кого, принимает стойку, кажется, сейчас проглотит распекаемого...
  

Так вот, про Вернякова.
  -- Как тут без меня, -- спрашиваю сержанта Тогушева.
  -- Хорошо, что скоро вернулись: этот Верняков за неделю разложил дисциплину.
  -- Как это?
  -- Да вы сами поприсутствуйте у него на занятиях, пойдемте. Вот сейчас политзанятия проводит в Ленкомнате...
  Из-за двери доносились взрывы хохота. Тихо вошел, сел за последний стол. Необычное веселье на политзанятиях объяснилось просто: Верняков сыпал смачными бородатыми анекдотами (самый легкий прием заиметь дешевый авторитет у подчиненных).
  После занятий заглянул в курсантские конспекты: у всех записана тема: "Разгром фашистских войск под Москвой" и все.
  -- Что же ты вместо разгрома немцев целый час травил анекдоты?
  -- Юра, не боись, я хоть и временно в роте, но взвод наш сделаю отличным, -- бодро уверяет Верняков.
  -- Не надо делать, он и без тебя отличный.
  -- Ну как хочешь. А анекдоты... Так это будоражил их, чтобы не спали. И то головы на стол и храпака. Я знаешь сколько их помню? Не меньше тысячи! Я их записываю. У меня уже пять толстых тетрадей. Хочешь, дам почитать?
  -- Нет. Не хочу.
  -- Ну как хочешь.
  ... Пошел к Коржову просить:
  -- Товарищ майор, уберите от меня Вернякова, пока совсем взвод не разложил. Ему нельзя доверять занятия.
  -- Потерпите немного, скоро его заберут во второй батальон. Не офицер -- клоун какой-то. елки-палки, у нас таких еще не было. -- ротный смеется. -- Вечером только войдет в казарму -- оттуда смех. Они над ним смеются, а ему хоть бы что. На вечерней проверке что учудил: уже давно отбой был, а он что-то рассказывает. Вошел в азарт, вскочил на табурет и чешет...


* * *

  В нашем батальоне ЧП: часовой застрелил сержанта из девятой роты. Стоял на посту у продсклада. Видит: лезет кто-то со стороны оврага под проволоку. Действует по уставу, кричит:
  -- Стой, назад!
  -- Свои, свои, -- отвечает тот и продолжает лезть.
  Часовой кричит:
  -- Стой, стрелять буду!
  А тот:
  -- Я тебе стрельну, салага, -- и прет прямо на часового.
  Уже с близкого расстояния, с двадцати метров, часовой стреляет. Две пули попали в живот. Через час пьяный сержант скончался. Разбиралась специальная комиссия, курсант писал объяснительную и плакал.
  -- Ты не виноват, действовал правильно, -- успокаивали его члены комиссии.
  -- Темно было, я не разглядел, что это наш, -- оправдывался он.
  На совещании Чумченко комментировал это происшествие:
  -- Надо всем сделать вывод: караульная служба -- особая, часовой на посту должен действовать по обстановке, оружие применять только в крайнем случае... Как он не узнал сержанта своего батальона по голосу? И потом, вначале дал бы предупредительный выстрел в воздух.
  -- Я считаю, часовой на посту в первую очередь должен действовать по уставу, -- взял слово наш Коржов. -- Он так и действовал. Жаль, конечно, старшего сержанта Волошенко. Но он, будучи пьяным, лез из самоволки прямо на часового, не подчинялся его командам, оскорблял. А через ограждение мог проникнуть и посторонний.
  -- Я не виню часового, но нужно все сделать, чтобы подобное не повторилось. ЧП на счету батальона, и это наш большой минус при подведении итогов, вздохнул комбат. -- Лучше бы он не стрелял...

К нам приехал Бармалей

  Жаль, но ушел на пенсию командир части Комаров. Говорят, прослужил больше сорока, начинал в гражданскую, рубился с басмачами в Туркестане. С тех времен пальцы правой руки покалечены: в стычке схватился за лезвие шашки врага. Особенно видно это, когда прикладывает руку к головному убору -- этаким черпачком, корытцем. Приехал вместо него из ГДР Одонин, маленький, краснощекий подполковник. Говорят, в верхах у него "рука". Вскоре вслед потянулась челядь -- бывшие сослуживцы по полку, где он был начальником штаба. И нашему батальону достался один, по фамилии Халаев, рыжий, длиннолицый, которого с подачи Стужакова все стали звать Бармалеем.
  23 февраля был в клубе вечер отдыха. После торжественной части офицеры с женами сидели за столиками. Одонин ввел это новшество. На каждом -- бутылка шампанского, водки и холодные закуски. Играл оркестр, танцевали. Работал буфет, и там еще чего прикупить. Желающих прикупить было много. Все шумели, особенно за командирским столиком, где вокруг Одонина роем вились Халаев и другие "германцы". Одонин пытался плясать, да упал и его бросился поднимать Халаев.
  На другой день выяснилось: дневальные по клубу -- курсанты моего взвода -- напились и подрались, о чем на совещании шел разговор.
  -- Тут больше виноват начальник клуба, чем дневальные, -- говорил комбат. -- У него хватило ума заставить их убирать со столов, а там в бутылках кое-какие остатки были. Они посливали. Много ли надо курсанту, который, к тому же, и ночь не спал. Вот их и разобрало. Один зачем-то разулся и ударил другого сапогом. Тут их растащили. Не окажись майора Нечушкина -- никто не узнал бы. Но тот доложил начальнику политотдела. А мне команда: разобраться по поводу драки, которая случилась на праздник. Садитесь, Муратов, разберитесь, кто там прав-виноват, накажите своей властью.
  Комбат оглядел всех:
  -- Кто еще хочет чего сказать?
  -- Разрешите мне, -- поднялся Халаев. -- Я убежден в следующем: где бы ни были подчиненные, что бы ни приказали им выполнять, они все выполнят в рамках уставов, если командир их ответственен. У хорошего командира, даже убирая рюмки после офицеров, подчиненные не напьются. Заверяю командование батальона: мои подчиненные в подобной ситуации не напились бы...
  -- Ладно, садитесь, -- перебил его Чумченко.
  -- Однако к нам прибыла порядочная сволочь, -- отрубил Стужаков, когда мы выходили из кабинета.
  -- Не зарекайся, ты здесь без году неделя, -- сказал Халаеву в коридоре Назарин.
  -- У тебя еще все впереди, -- добавил я.
  -- Товарищи, я имею свой взгляд на службу. -- четко сказал Халаев и ушел.
  -- Говнюк. -- бросил вслед ему Назарин.


* * *

  Бармалей ищет повод для стычек со мной. Стоим кружком у столовой, куда завезли пиво -- Яшка, Витька, еще кто-то. Делюсь опытом, как выпить пива, чтобы потом никто не унюхал. Подходит Бармалей, я продолжаю:
  -- Вот эти полстакана сметаны размешать с пивом -- и вкус отличный, и никакого запаха.
  -- Да ты-то и не пьешь, что ты знаешь в этом деле, -- встревает он.
  -- Тут ты прав: по-свинячьи, до усирачки не пью.
  Наливается краской, как индюк, начинает с апломбом рассказывать всем про "настоящих мужиков", про традиции, о которых на Кавказе "понятия не имеют"...
  -- Правильно, поэтому там в канавах не валяются. А если и валяются, то приезжие, чаще всего почему-то рыжие, -- говорю я серьезно.
  Бармалей, что-то буркнув, уходит.
  -- Этот далеко пойдет: сам рассказывал -- дружили семьями с Одониным в Германии, -- бросил Генка.
  -- Он и здесь по вечерам бегает в командирский домик, и всегда с бутылкой, -- усмехнулся Яшка.
  Мне ясно: Халаев решил быстро утвердиться в батальоне, а все заметано: отличный взвод Муратова, передовой офицер Муратов. И другие офицеры не хуже. Не получается сходу в дамки попасть.
  Вскоре опять с ним столкнулись. Стреляли в тире первое упражнение из пистолета Макарова. Вышел на огневой рубеж, а он в одной со мной смене, рядом слева... Все! Обычная в таких случаях спокойная сосредоточенность испарилась. Злюсь на себя, но чувствую: плохи дела. Мягко поднимаю руку, держу без напряга пистолет, а Халаев тихо так, чтобы мне одному было слышно:
  -- Посмотрим, как сегодня стрельнет наш передовой офицер. Что-то у него рука сильно дрожит, не с похмелья ли?
  Не помню, сколько тогда выбил. Кажется, 42, хотя никогда меньше 47 не имел.
  Когда у мишеней он снова раскрыл рот, я сорвался:
  -- Отодвинься, убери свою морду, мужик, блюдолиз...
  Не отодвинулся, тянется ко мне своей лошадиной физией. Врезал бы ему рукояткой пистолета, но тут возникли Чумченко и Шаламов.
  -- Ну-ка, петухи, разойдись в стороны! -- крикнул комбат.
  Уже после, в кабинете Чумченко, разорался Бармалей:
  -- Он оскорблял мое человеческое достоинство!
  -- Брось, Халаев, сам хорош, -- вступился Шаламов, -- что говорил Муратову под руку, когда он стрелял? Я же видел, что-то сказал. А тот среагировал. Человек он горячий, кавказский. Ты его специально спровоцировал?
  -- Вы выгораживаете его! -- наседал Халаев. -- Я этого так не оставлю. Пойду к начальнику политотдела. Рапорт напишу!
  -- Иди, пиши, нечего тут угрожать, -- разозлился Чумченко.
  Халаев выскочил за дверь.
  -- Муратов, так тоже нельзя: "мужик"... Как ты еще его обозвал?
  -- Мужиком только. Он сам при случае любит подчеркнуть, что он -- настоящий мужик. Я польстил ему в ответ на его гадости.
  Комбат хмыкнул:
  -- Ладно, знаю. Он только появился в батальоне -- вмиг "Бармалея" прилепили.
  -- Ты поосторожней с ним. Видишь, человек нехороший, кляузный, -- предостерег Шаламов.
  ...Побегал Халаев со своей жалобой да утихомирился. Я ждал вызова в политотдел. Но прошла неделя, другая -- и все забылось. Стараюсь при встрече не замечать его, не портить себе настроение. Он поступает так же. Брэк. Ничья.

Корчагин, но не Павка

  Настя, наконец, вернулась из Сталинграда, опять в газете, в отделе сельского хозяйства. Разъезжает по колхозам, часто ночует на диванах в правлениях. Есть у нас свое жилье: дали однокомнатную квартиру в кирпичном домике, в ста метрах от казармы. Завезли угля и дров. Живи да радуйся. Рядом в таком же домике Генка со Светкой. Эти успели основательно окопаться: диван-кровать, ковер на стене, журнальный столик, торшер. Мне на складе во временное пользование выдали под расписку две железные койки и два табурета.
  Теперь все гарнизонные новости поступают в горячем виде. От них не спрячешься.
  В лейтенантской семье Фархутдиновых очередная разборка: Саида ударила Илью молотком по темечку, и тот временно отключился. Вскочила шишка с куриное яйцо. Что делят горячие татары неизвестно. Политотдел, само собой, отреагировал, их порознь и вместе туда вызывали. Нечушкин с энтузиазмом вел расследование.
  -- Что вы лезете в семейные дела? Как поссорились, так помиримся, это никого не касается, --- отбивалась Саида.
  -- Ошибаетесь. Мы не можем смотреть сквозь пальцы на то, как рушатся семьи.
  -- Ничего у нас не рушится. Оставьте нас в покое.
  -- Если так, как вы говорите, очень хорошо. Но поймите и нас: мы обязаны реагировать на подобные случаи, -- дал задний ход Нечушкин.
  Илюша Фархутдинов рассказал мне это, когда принимал у него дежурство по части.
  -- Слушай, этот Нечушкин опасный человек. В каждую щелочку подглядывает. Все, что происходит в городке, знает. Все на карандаш берет.
  -- А что ему еще делать. Иных забот у него нет.
  Ночью на дежурстве нашел увлекательное занятие: читал книгу рапортов начальников патруля по гарнизону. Выписал несколько "шедевров".
  "Будучи начальником патруля, обходил пляж на реке, где был мною обнаружен в самовольной отлучке курсант Кисленко. На требование подойти ко мне курсант Кисленко реагировал неадекватно, а именно: стал удаляться от меня бегом. Я пытался его задержать, но он убег от меня, поскольку был в белых тапочках, а я в хромовых сапогах"...
  "На крыше склада ОВС* мною был обнаружен курсант Стуков, который там стоял и плакал. Я ему дал команду спуститься на землю, на что данный курсант отвечал, что не может, так как сапоги приклеились к крыше. Далее мною было выяснено, что старшина сверхсрочной службы Лучко поставил курсанту Стукову задачу залить гудроном протекающие места крыши, но соответствующей техники безопасности не обеспечил, в результате чего указанный курсант влип".
  Показал Яшке. Тот достал из кармана большой блокнот. На первой странице крупно: "Топай-топай".
  -- Сюда пойдут эти перлы. Я уже давно собираю подобное, -- сказал Яшка.
  Комсомольское руководство города организовало "Голубой огонек" в ресторане. Насмотревшись по телевизору, подражают. Пригласили принять участие в мероприятии и молодых офицеров. Наших половина. Просили не отделяться, не садиться воинским подразделением. Миша Корчагин -- свежий секретарь райкома, недавно руководил комсомолом в селе Коротояк. Миша суетится, смущается. Видно, подобное "светское" мероприятие проводит впервые.
  -- Яша, Юра, я тут скажу вступительное слово, а потом, по ходу дела, будет несколько номеров. Кто споет, кто стихи прочитает. Так возьмите на себя роль ведущих, может, что сымпровизируете. Яш, ты это умеешь, а я не очень умею говорить. Выручайте, хлопцы! -- Корчагин просительно заглядывал в глаза то Яшке, то мне.
  -- Ты бы раньше сказал, а сейчас что придумаешь? Ну да ладно, дай бумажку, что у тебя там написано, -- вздохнул Яшка.
  -- Хлопцы, спасибо. Выручили. С меня причитается, -- Корчагин жал нам руки.
  -- Корчагин, да не тот... -- размышлял Яшка, когда мы остались одни. -- Это сейчас он чурбан неотесанный. Через год оботрется -- узнавать перестанет. А через три будет уже в Воронеже, в обкоме. Из трактористов. Таким у нас зеленый свет.
  -- Куда нам, автомобилистам, -- вставил я.
  -- Тебе как царскому офицеру вообще не светит, -- засмеялся Яшка.
  Какие-то девчонки пели дуэтом. Кто-то читал патриотические стихи. Яшка периодически вскакивал из-за стола, произносил смешные спичи, объявлял белый вальс и даже белое танго. Потом уговорили Бураева и он, зажав в зубах столовый нож, лихо станцевал лезгинку. Все были в восторге.
  К концу вечера культурное мероприятие мягко перешло в обычную пьянку. В жарком воздухе стоял общий гам. За соседним столом нестройно вопили:
  Была бы водка,
  А к водке -- глотка,
  Все остальное ерунда...
  Пьяненький Корчагин лез целоваться к Яшке. Со мной не получилось: мы с Настей все время танцевали.

Симулянт

  Поступила команда отобрать от каждой роты по десять наиболее злостных нарушителей дисциплины и направить к 15 часам в клуб, где будет показательный суд над симулянтом из второго батальона.
  Курсант Галаджиев больше двух месяцев ходил, не сгибая правую ногу. Утверждал, что не может этого сделать из-за ужасной боли в коленке. Он всем за это время намозолил глаза: идет пятая рота в столовую, а за строем шкандыляет на прямой ноге смуглый парень. Врач осматривал -- ничего не определил. По ночам сержанты следили -- он и во сне не сгибал ногу. Наконец, повезли в госпиталь. Там его сразу вывели на чистую воду.
  И вот суд. За столом -- выездной трибунал, напротив -- на стуле -- подсудимый. Зал набит битком...
  Закончилась судебная процедура, зачитали обвинение, а потом -- приговор: год дисциплинарного батальона за преднамеренное уклонение от службы.
  Галаджиев поднялся и, совершенно не хромая, сгибая ногу в колене, пошел в сопровождении конвоира.
  -- У-у-у, сука! -- шелестело по рядам.
  Впечатляющая, убойная воспитательная работа. Снимаю шапку перед Кривоносом: говорят, показательный суд -- его идея.


* * *

  Еще одно событие, тоже в клубе. Согнали туда вечером под метелку всех. Ну как же! "Явка стопроцентная, политическое мероприятие", - обзванивали всех из политотдела.
  Приехал лектор из Воронежа, читал про кукурузу, объяснял, какой это ценный да выгодный продукт и как с его помощью мы поднимем сельское хозяйство...
  -- Какие будут вопросы? -- спрашивает лектор в конце, а сам укладывает бумаги в портфель.
  Поднимается Бузыкин из взвода Мамонова и говорит, что у них на Вологодчине даже хлеб не каждый год вырастает, а кукуруза и вовсе не подходит. Лектор берется с жаром доказывать, что кукуруза может произрастать везде, вплоть до полярного круга, если точно следовать соответствующей агротехнике, а Бузыкин гнет свое:
  -- Что вы мне рассказываете? Я до службы работал в колхозе и знаю, что растет на наших полях, а что -- нет.
  В зале послышались ехидные смешки, лектор поспешил со сцены.
  На другой день обычно уравновешенный ротный метался по канцелярии:
  -- Говорят мне: "Вы, товарищ Коржов, плохо воспитываете подчиненных. Они у вас не понимают политику партии в сельском хозяйстве". Да что я могу рассказать про сельское хозяйство, когда я там не был, а он пашет и сеет на той земле!.. Всю войну прошел -- никто меня так не унижал, да еще при подчиненных. Вызвали, как мальчика, на ковер вместе с Бузыкиным и давай при нем меня отчитывать...
  -- Товарищ майор, не переживайте так, не стоит. Отчитывал вас не офицер, а политработник, -- пытаюсь успокоить ротного.
  -- Точно. Твой бывший командир тоже так говорит. Он на днях встречает меня, спрашивает: "Как там у тебя Муратов?" -- "Нормально, -- говорю, -- взвод у него отличный". Он, мне показалось, разочаровался ответом.
  Коржов помолчал:
  -- Честно скажу, поначалу я был не в восторге: Ванякин по телефону пугал меня, мол, Муратов конфликтный офицер и прочее... Я доволен, что это не так.
  Мне тоже по душе нынешний ротный. На праздники остается в казарме, организует беседы, проводит лотереи.
  -- Идите по домам, мне все равно пить нельзя, -- говорит офицерам. Конечно, не в этом дело: просто наш ротный нормальный человек. И воин.
  Маленький, щупленький Коржов на построение 23 февраля пришел с целым иконостасом орденов и медалей, больше, чем у комбата и других фронтовиков.
  -- Не удивляйся, -- заметил мое восхищение Стужаков. -- Коржов закончил войну командиром танкового взвода, а Чумченко -- банно-прачечного. У него и жена из подчиненных ему прачек.

Спина Назарина

  Был день выборов в местные советы. После завтрака роты повели к избирательному участку, в клуб. Очередь к урнам тянулась аж до самой дороги. Где-то к одиннадцати почти все проголосовали, но по домам городка бегали политработники, отлавливали отдельных малосознательных избирателей из членов семей военнослужащих. Ну тех, кто с утра побежал на базар, а не к урнам, и тех, кто сидел возле больного ребенка. Казалось, вот-вот будут все сто процентов, и можно звонить в Воронеж, докладывать в числе первых об окончании выборов. Но тут произошла осечка: исчез, не проголосовав, Юра Назарин. Бегают по городку, а нет его. Жена с заплаканными глазами сказала, что ушел из дому и не сказал куда.
  -- Может, пиво пьет в городе в ресторане? -- предположил я.
  -- Юрий Константинович, выручай. Политотдел будет нас склонять на всех перекрестках, сбегай, -- просит Коржов.
  Чавкаю по грязи к ресторану. Точно, завезли бочковое. Назарин сидит с каким-то штатским, стол заставлен кружками.
  -- Тезка, там все избегались, ищут тебя: ты единственный, кто не проголосовал.
  -- Садись, будем пиво пить. А проголосовать я могу и в двенадцать ночи, у меня еще много времени.
  -- Ты же им всю картину испортишь, не отстанут, на Коржова насели, -- продолжаю я.
  -- Ладно, подождут. Давай выпьем по сто грамм, -- Назарин достает из-под стола водку, разливает в пустые кружки. -- Ну, чтоб они сдохли...
  -- Кто сдохли? -- спрашивает незнакомый мне мужик.
  -- Наши враги, -- заканчивает тост Назарин.
  Лицо у него припухшее, на щеке свежая царапина, усы мокрые и печально повисли.
  -- Хреновая жизнь, понимаешь. Два пацана у меня, теснота. Моя наседает: "Пойди, попроси". Сама уже бегала в политотдел, клянчила. Я просил: не ходи, не унижай себя и меня -- не понимает. Опять свое: "Все, у кого двое детей, переселились в двухкомнатные, одни мы ютимся в этой конуре, какой ты мужик"... Ну и довела меня -- дал ей по шее, а она царапаться. Тогда по заднице отстегал ремнем и к черту из дому... Слушай, они что, не знают, что у меня второй сын родился? Обязательно ходи, обивай пороги? Уже полгода, как написал рапорт на улучшение жилищных условий -- и ни гу-гу. А в шестнадцатиквартирный, на Комсомольской, начальник продслужбы въехал в двухкомнатную, хотя вся семья -- он да жена.
  На глаза Назарина навернулись пьяные слезы. Он достал платок, вытер глаза, лицо.
  -- Ладно, пошли, я им там все скажу, что думаю, я вообще не буду голосовать...
  На участке к нему было кинулись стаей стыдить да укорять, но тотчас поостыли:
  -- Я проголосую только после того, как командир части примет меня по личному вопросу, -- четко осадил всех Назарин.
  В кабинете у Одонина он был не больше пяти минут. Выйдя, молча взял бюллетени, не взглянув в них, опустил в урну и ушел домой. На другой день получил он ордер на двухкомнатную квартиру, говорят, из резерва командира. Есть, оказывается, такой резерв...


* * *

  В городской бане прекрасная парилка. Кафельные пол и стены, пахнет березовыми вениками и пивом. Выйдешь из парилки, возьмешь пару кружек, сядешь на мраморной скамье, блаженствуешь. Вечером в субботу многих можно встретить там. В этот раз парился с Назариным и Мамоновым.
  -- Ложись на верхней, устрою тебе порку, -- командует Назарин. Охаживает веником до полного своего изнеможения.
  -- Слазь, тебя парной не достанешь, ты же бегун, сердце здоровое, -- сокрушается он. -- Теперь меня похлещи.
  Смуглая спина у него вся посечена шрамами, ниже спины -- тоже.
  -- Юра, что за шрамы?
  -- Это когда на Чукотке служил. Боевое гранатометание было. Из окопа. Солдатик замахнулся, а граната каким-то образом ударилась о бруствер и упала в трех шагах. Я упал на него -- и тут же рвануло. Осколки достались мне. Больше мелкие, пара штук только глубоко засела. Меня тогда представили к ордену Красной Звезды, но похерили где-то в штабах...
  Распаренная спина Назарина стала багровой. Только шрамы выделялись. Они были светлее...


* * *

  Думал, что Ванякин для меня весь в прошлом. Не совсем. Он теперь преподаватель по вождению. Странные задачи у преподавателя: ставит цель, расхаживая перед инструкторами и обучаемыми, подает команду "по машинам" и уходит. Колонна пошла по маршруту, в головной машине командир взвода, который и отвечает за все. МАЗ-537 -- тяжелый, могучий тягач, предназначенный для транспортировки ракет. Все: ширина кабины, огромное рулевое колесо в горизонтальной плоскости, наличие в управлении гидроусилителя, -- непривычно, пугает. Курсанты ошибаются, инструктора-макаронники орут, оскорбляют и ставят в зачетки двойки. Чувствуется стиль Ванякина. Ходил в батальон обеспечения, пытался поговорить. Не поняли.
  -- Не надо орать да материть, им же поначалу сама машина страшна, -- убеждал замполита батальона майора Пупцова.
  -- Подумаешь, какие цацки, тут не у мамки под юбкой, тут армия, -- отвечает.
  -- Ну что же, напишу в "Красную звезду", в отдел боевой подготовки, пусть нас рассудят.
  -- А вы меня не пугайте, пишите, если так хочется, -- подскакивает замполит.
  ...Недели через две пришла газета, а в ней маленькая заметка под заголовком "Разве так учат?".
  И засуетились отцы-воспитатели. Вызвали в политотдел, где новый начальник Хворостянин внушал мне, что надо было прийти к нему, а не писать: он бы разобрался, помог. А так сразу бросать тень на целую часть, на всех инструкторов нельзя, они столько знаний вкладывают в каждого, а я взял да и облил всех грязью.
  -- Да не всех! Там конкретно указано, кто материл и даже выталкивал из кабины...
  На самоподготовку явился Пупцов и стал по списку вызывать курсантов, упомянутых в статье. "Всем сидеть на месте!" -- сказал я и вышел вместе с Пупцовым.
  -- Так вы боитесь, значит, сочинили все? -- зашипел он. -- Пусть каждый, чья фамилия в газете, напишет объяснительную и подтвердит, что с ним грубо обращались.
  -- Хорошо, пусть пишут, хотя вы не следователь, а они не подсудимые. Но писать будут без вашего присутствия.
  -- И без вашего...
  Вечно меднолицый Пупцов заметно побледнел.
  Через полчаса лежали в канцелярии четыре тетрадных листа. Во всех -- подтверждение фактов из статьи. У Мосюка буква в букву указано, как поливал его инструктор: "Ты, ... моржовый, не телегу ведешь, а спецмашину, еще раз дернешь передачу, я тебя, мудака, вышвырну на ...!" Пупцов поспешно запихал листочки в полевую сумку:
  -- У нас с тобой еще разговор не закончен на эту тему, -- пробурчал, уходя.
  -- Не с тобой, а с вами! -- крикнул ему я вслед.
  В коридоре штаба встретил инструктора политотдела Нечушкина:
  -- Мы в политотделе посоветовались, решили организовать корпункт. Если у вас будет желание писать в газету, приходите, вместе обсудим что и как, словом, будет у нас коллективный орган от части, -- с воодушевлением говорил он.
  -- Майор Пупцов тоже будет в этом органе? -- спросил я.

Встреча с Героем

  ... После занятий я привел взвод к казарме, дал команду "вольно" и только отошел в сторону, слышу чей-то похожий на женский голос: "Товарищ сержант, почему такое безобразие в строю?! Чей это взвод?! Какая рота?!".
  Возвращаюсь, вижу незнакомого майора:
  -- Мой взвод, а в чем дело?
  -- В строю никакой дисциплины, безобразничают, а он еще спрашивает...
  -- Отставить, товарищ майор. Взвод, в казарму, чистить сапоги -- бегом марш! -- перебиваю его.
  -- Да вы... да как вы смеете так разговаривать со мной... Я вам в отцы гожусь, -- задыхался от возмущения и в самом деле пожилой на лицо майор.
  -- Смею, если, не разобравшись, набрасываетесь на взвод и на командира. Я ведь дал команду "вольно" до того, как вы откуда-то выскочили...
  -- Кто такой, какая рота?! -- майор вытянулся струной, губы дрожат.
  -- Командир четвертого взвода десятой роты старший лейтенант Муратов, -- поворачиваюсь и ухожу.
  -- Вернитесь, я не закончил с вами разговора! -- несется вслед.
  Вечером комбат вызывает меня к себе:
  -- Ну что ты, Муратов, обижаешь фронтовика, Героя Советского Союза Кротова?
  -- Он -- Герой? Не знал. Но это все равно не дает ему права учинять мне разнос перед взводом, тем более ни за что, -- и рассказываю все как было.
  Комбат не перебивает, потом говорит:
  -- Нервный он, все это знают. Его недавно перевели в третий батальон дослуживать спокойно, даже роты не дали, он как бы живая легенда при батальоне, беседы проводит. Скучно ему, наверное, сидеть в канцелярии, он и выходит хоть чужими покомандовать... Был у меня, чуть не плакал, говорит, грубо ты с ним разговаривал. Пойди, Муратов, извинись. Нервы у него никудышные, а так отходчивый человек, -- упрашивал Чумченко.
  Я пошел в третий батальон.
  -- Разрешите? -- и с порога: -- Товарищ майор, я пришел извиниться за грубость...
  -- Заходи, заходи, садись, -- перебивает меня Кротов.
  И был долгий разговор о войне, вернее, монолог. О том, как водил он по льду Ладоги полуторку, спасал умирающий от голода Ленинград, как водителей самих шатало от истощения, но никто не трогал продукты для ленинградцев...
  -- Там всем, кто ходил по Ладоге, надо было давать героя, не только мне. А сколько ребят ушло под лед с машинами...
  Кротов достал платок, вытирал глаза, сморкался.
  -- Тебя как зовут?
  -- Юрий, товарищ майор.
  -- А меня Иван Михайлович. Юра, давай выпьем с тобой мировую.
  Он достал из дальнего закутка в шкафу начатую бутылку водки, налил в стаканы. Выпили. Помолчали.
  -- Теперь за ребят, что погибли на трассе. Только из нашей роты там осталось тридцать шесть человек...
  И мы выпили оставшуюся водку.


* * *

  Исчез курсант из взвода Возина. Видели на физзарядке, бежал со всеми до лесополосы, а после никто его не видел. Думали, удрал домой, на Брянщину. Уже начал Возин собираться в командировку...
  Был год назад случай во втором батальоне, когда дезертира нашли дома, в селе на Западной Украине. Бедняга взводный много изъездил гуцульских сел, пока нашел беглеца. Тот не сопротивлялся, только спрашивал, будет ли ему трибунал? Взводный отвечал, что не будет, если соберется в течение часа. Съездил офицер пару раз ему, с тем благополучно в часть вернулись. Дело замяли. Дезертирство -- чистая статья под трибунал, пацана тогда пожалели...
  Этого нашли на другой день в лесополосе. Повесился на ветке. Говорят, маленький бессловесный солдатик, всегда один. Друзей не имел.
  -- Я этого Михина не замечал, всегда в углу сидел, -- сказал Возин.
  Стали рыться в его вещах, обнаружили пачку писем и толстую тетрадь. Все письма были от девушки по имени Нина. Обычные, простенькие сообщения о сельских новостях, о подружках, о том, кто с кем дружит. И ни слова о том, что любит его, скучает, ждет. В последнем короткое, безжалостное: "Мне твои письма надоели, прошу больше до меня не писать, потому что скоро выхожу замуж за Николая Лодкина. С тем прощай навсегда. Нина Игнатьевна Вострякова".
  В тетради на нескольких листках было: "Нина, Ниночка, Нинок..." И так много раз. Михин не смог вынести нескольких строчек письма, это было выше его сил. Никто не заметил его мук, не поддержал. Все крики души своей он доверил тетради, бесконечно повторяя три слова: "Нина, Ниночка, Нинок"...
  -- Тоже мне, сраный жених, теперь столько забот из-за него на мою шею, -- ворчал Возин.
  -- Шея у тебя толстая, а о покойном не стоит так, тем более слабак был пацан, -- заметил Назарин.
  Возин промолчал, пошел к выходу из казармы.
  -- Такого не прошибешь. Сейчас придет домой и завалится спать, -- бросил вслед кто-то.


* * *

  Блокада американцами Кубы отозвалась и у нас. Объявлена повышенная боевая готовность. Тщательно проверяется оружие, техника, имущество. Приехала какая-то комиссия из Москвы. Неожиданно исчез Стужаков. Говорят, убыл в длительную командировку. Куда -- никто не знает.

На 183-м ремзаводе

  Только приходит лето -- начинаются учения, командировки. Уже был на учениях под Черниговом и под Сталинградом; в командировках в Бронницах, Воронеже. Мне командировки по душе: вольнее чувствуешь себя, а еще -- новые люди, города.
  Сейчас со взводом в Москве, на 183-м ремзаводе. Это как бы практика, но главное, помогаем заводу вытягивать план. Тридцать человек вкалывают, выполняют самую тяжелую и грязную работу. Директор завода со мной вежлив, предупредителен. Обещает нам бесплатное кино, концерты и даже футбол на стадионе "Динамо".
  -- Мы и офицеров поощряем материально, если личный состав трудится добросовестно и нет нарушений дисциплины, -- ласково говорит полковник. -- Если будут какие вопросы, просьбы, заходите ко мне.
  -- Хорошо, спасибо.
  Обязали по понедельникам звонить в ЦАВТУ -- центральное автотракторное управление -- и докладывать о состоянии дел.
  Завод за бетонным забором, не убежишь, спим в казарме на Красноказарменной -- вот такая тавтология, -- оттуда тоже не убежишь. Докладываю старшему офицеру отдела боевой подготовки Дробенко: "Происшествий нет". А он мне:
  -- Знаю, твои много делают для завода. Не обеднеют, если курсантам хоть по пятерке дадут. Ты там не стесняйся, намекни.
  -- Хорошо, намекну, товарищ полковник.
  Говорил с главным инженером об этом, он не против, но рекомендовал попросить главбуха, Петра Николаевича Чухина.
  "Почему попросить?" -- подумал я, но пошел.
  За столом сидел замшелого вида мужичок в очках и, углубившись в кроссворд, не замечал меня. Три женщины тоже были заняты, щелкали счетами, листали бумаги.
  -- Вы ко мне? -- главбух оторвался от журнала.
  -- К вам, Петр Николаевич. Подчиненный мне взвод влился в трудовой коллектив завода и самоотверженно помогает выполнять план. Хорошо было бы поощрить курсантов каким-то образом за старание? -- насколько мог вкрадчиво проговорил я.
  Реакция на мое робкое предложение была неожиданной:
  -- Вы что ходите да клянчите? Солдаты только две недели проработали, а вы давите. Лучше бы в цеха почаще заглядывали, я вас там не видел ни разу.
  -- И я вас! Хотя ведь вам некогда: кто будет кроссворды решать?
  Кто-то из теток прыснул. Я повернулся и вышел.
  На другой день начальник холодно сообщает, что мне необходимо позвонить Дробенко. Звоню, а тот мне:
  -- Вы что это грубите Петру Николаевичу, он много старше вас. Полковник в отставке...
  -- Я не грубил. Только пытался намекнуть, как вы советовали, насчет поощрения.
  -- Я ведь советовал как-то осторожно узнать, может ли завод поощрить лучших, а вы пришли в бухгалтерию и стали требовать, да еще обидели старика.
  -- Да этого старика кто обидит -- трех дней не проживет, -- завожусь я. -- Скажите, есть претензии по работе ко взводу, ко мне?
  -- Пока нет претензий, но надо быть повежливее, -- наставляет Дробенко.
  Как же много вокруг кусачих, так и норовят за ногу схватить. Оскалишься, зубы покажешь -- бегут жаловаться.
  Шел узким коридором завода, вдруг останавливает средних лет женщина, оглянувшись по сторонам, говорит шепотом:
  -- Вы тогда здорово Чухина обрезали. Хоть один нашелся, не побоялся. Он раньше в ЦАВТУ служил, был большим начальником, привык всех под себя подминать. Его тут все не любят, склочный человек, -- быстро шепчет она. -- Он тогда, как вы вышли, стал звонить, жаловаться, будто вы его оскорбили. А самого аж трясло: не привык сдачу получать...
  Командировка завершилась без других приключений. Начальник завода держал короткую речь перед строем, всем объявил благодарность. Ну и на том спасибо. Собрались и поехали обратно.


* * *

  Утром со стороны тыльных ворот въехал в часть на телеге небритый мужик. Доехал аж до штаба и остановился в удивлении.
  -- Что за телега, откуда? -- увидел в окно Одонин.
  -- Не могу знать, товарищ полковник, сейчас выясню, -- отвечает по телефону дежурный.
  -- Дед, ты как сюда въехал?
  -- Та через ворота. Ихав, бачу: ворота открыты, думаю, той, у город, а оно... Куды я приихав?
  -- Ты в воинскую часть приехал, быстро заворачивай оглобли.
  -- А як у город?
  Вокруг городка у нас проволока в четыре нитки, через которую только ленивый не пролезет. Тыльные ворота (еще их зовут хозяйственными) сутками настежь, они далеко, туда редко кто ходит, за ними чистое поле и овраг.
  Зато главный, парадный вход бдительно охраняется и дежурными с помощниками, и нарядом КТП -- контрольно-технического пункта в количестве четырех человек. Все при пистолетах да при ножах. Ни туда, ни обратно не прошмыгнуть.


* * *

  Поясница болит, не дает покоя. Особенно по ночам. Накупил в Москве апизартрона, жжется он здорово, но гасит боль на час, от силы на два. Насте на работе кто-то посоветовал народное средство: прокисшее ржаное тесто положить на больное место, натертое скипидаром, и терпеть, сколько сможешь. Кто-то из знакомых достал тесто, дали ему прокиснуть, аж позеленеть, а затем Настя уложила эту лепеху мне на поясницу. Терпел, вцепившись пальцами и зубами в подушку, минут сорок, больше не смог. Вместе с тестом лоскутами снялась и кожа. Но после экзекуции боль притупилась. Теперь опять занятия на снарядах со взводом провожу лично, а помкомвзвода помогает. Только прыгать через коня опасаюсь.


* * *

  Пришел приказ о присвоении группе офицеров очередного звания. Мне тоже присвоили -- капитана. Яшка и все другие из наших получили раньше. Теперь вечно буду догонять их, которые, в отличие от меня, "добросовестно относятся к проведению политических занятий"...

"Капитан, завязал!"

  Привезли новый набор, на этот раз из Москвы. Ездили за ним офицеры третьего батальона. Говорят, с этими нахлебаешься чего погорше. Пьянствовали в дороге похлеще, чем шахтеры из Донецка. Всем запомнился некий красавец в фуражечке таксиста, по фамилии Володин. Шастал из вагона в вагон, "выступал" безостановочно, вокруг него -- толпа гогочущих "шестерок". "Этот накрутит мозги тому, кому попадет во взвод, -- говорил Кириянов. -- Я от него за сутки и то устал". Кириянов ездил за набором.
  Распределили москвичей равномерно, и выяснилось: "подарок" этот достался как раз Сергею Кириянову и ротному Василину соответственно. Недели через две Сергей рассказывал:
  -- Не знаю, что делать с ним. Шут гороховый и только. А ведь не прижмешь, не накажешь! Все в смех превращает, все с шуточками-прибауточками, сплошной концерт с утра до ночи. Всех командиров зовет "папочка". Комбат подходит к своему "Запорожцу", собрался на обед. Тут и вся рота строится как раз. Володин подходит к машине и говорит: "Хочешь, папочка, прокачу, как могут московские таксисты?". Комбат чуть не задохнулся: "Василин! Кто это такой?.. Убери нахала!". А Василин в ответ чуть не плачет: "Я вам уже докладывал о нем, он мне роту разлагает...".
  Выпала мне караульная служба. Рота тогда неделю была в наряде, меняли друг друга. Сменил Назарина, осталось только расписаться в книге, как вдруг шум у входа в караульное помещение. Выхожу, а там Легостов из девятой роты привел двух новобранцев. Оба явно "бухие". Один из них Володин.
  "Все! Что-то сейчас будет", -- тревожно екнуло в груди, но вида не подал.
  -- Поймал за проволокой, когда уже допивали из горла, окосели прямо на глазах, -- поясняет Легостов. -- Пусть до утра проспятся в камере.
  Поупиравшись, что-то помычав, оба вошли в караулку.
  -- Выводной, ко мне! Снять ремни, забрать личные вещи и в камеру, -- командую громко, но спокойно.
  -- Снимай ремень! -- это выводной Володину.
  -- Убери руки, -- тот ему в ответ.
  -- Слушай, я на службе, мне приказано, ты бы на моем месте тоже...
  -- Да я бы на твоем месте пострелял бы этих чернож...х, я бы тебя в Москве... -- он таращится на Назарина.
  Сидел я ближе, первым вскочил и ударил смелого москвича под коленки. Он выстелился вмиг на полу, трахнулся затылком о цемент, но быстро поднялся и кинулся на меня. Тогда пришлось кулаком... Опять поднимается на меня. Крепкий парень, просто водка шарахнула в ноги -- плохо стоит. Уже когда в третий раз хотел подняться, прижал ему шею к полу, он закричал:
  -- Капитан, завязал!
  -- Вот так бы сразу! Выводной, вещи собрать и в камеру их.
  Володин, прикрывая глаз, вышел. Его дружок по фамилии Хиль -- тоже. Однофамилец популярного певца не проронил ни слова.
  -- Юра, ты напиши рапорт, что, мол, оскорблял, оказал сопротивление в караульном. Если потребуется, я подтвержу, -- уходя, посоветовал Назарин.
  -- Володин просит, чтобы его в санчасть отвели, у него глаз совсем затек, -- сержант с тревогой смотрит на меня.
  -- Веди.
  Потом звоню в санчасть.
  -- Дежурная сестра Пономаренко слушает.
  -- Раиса Петровна, капитан Муратов из караула. Тут один партизан буянил, пришлось утихомирить. Посмотрите, глаз у него...
  -- Юра, там гематома. Надо бы хирургу показать... Подождем до утра. Я тут мази, примочки ему, может, обойдется.
  Пономаренко положила трубку. В ночи загремели сапоги. Володин с забинтованным глазом был тих и трезв, как стеклышко. Запищала железная дверь камеры. Стало тихо. Я сел писать рапорт.
  ... "Докладываю, что во время несения мною караульной службы задержаны в самовольной отлучке курсанты двенадцатой роты пятого батальона Володин и Хиль. Задержанные были в нетрезвом состоянии, при попытке поместить их в камеру один из них, курсант Володин, оказал сопротивление, вследствие чего я был вынужден применить силу... Прошу наказать нарушителя воинской дисциплины вашей властью".
  Ночь пролетела быстро, и спать не хотелось. Рапорт передал дежурному по части. А в восемь утра тот позвонил и велел доставить Володина к командиру. Тогушев взял автомат и повел задержанного к командиру. Сержант скоро вернулся, Володина отвел в камеру. Потом, посмеиваясь, рассказал:
  -- Не успел открыть дверь кабинета, как он прошмыгнул туда вперед меня. Я быстро туда же. А он печатает строевым шагом и докладывает: "Товарищ полковник, курсант Володин по вашему приказанию прибыл!". Не дал, гад, мне даже рта открыть. А Одонин поднял голову от стола и говорит: "Ну что, Володин, выходит, и на тебя управа есть?". А тот ему: "Так точно, товарищ полковник, есть!". После этого говорит Одонин мне: "Десять суток гауптвахты этому от моего имени. Записка об аресте поступит. Идите!".
  Обошлось без хирурга, но Володин еще долго ходил с фонарем.
  -- Юра, с меня причитается, -- сказал как-то при встрече Кириянов. -- парень-то золотой, хотя и приблатненный. Взвод в нем души не чает. Остряк, весельчак, устройство автомобиля сечет. Думаю поставить его командиром отделения.
  А ротный Василин был категоричен:
  -- Есть такие, кто убеждений не понимает, понимает только силу. Это в основном воры, блатные. Крестник твой -- из таких. Как понял, что в армии могут сделать больно -- успокоился.

Взрыв

  Зимний день короток. В стекла класса глядится желтая полоса заката. Самоподготовка. Курсанты тесными группками вокруг агрегатов, кто-то штудирует конспекты, я пишу план занятий на завтра. Уже знаешь материал назубок, уже тошно все это повторять, но план-конспект все равно напиши на подай на подпись ротному. Ему это тоже не нужно, но шныряют по классам офицеры учебного отдела, им подавай план-конспект утвержденный, написанный по форме. Неважно, что состоит он в основном из стандартной шапки и одинаковых рубрик.
  -- Очень уж короткий план-конспект у вас, -- обычное замечание шныряющих.
  -- Да у меня все в голове, не буду же писать все, о чем два часа рассказываю, -- отбиваемся мы, взводные.
  Так и сложилось. Они делают вид, что проверяют занятия, мы -- что готовимся к ним.
  ... Вдруг загрохотало, заклокотало, задребезжали стекла. За окнами над синими снегами поднялся огненный гриб. Все замерли. Грохот продолжался.
  "Началось... Сейчас домчится ударная волна", -- подумал тоскливо. Поднялся на ватных ногах и зачем-то закрыл форточку. Гриб клокотал. Я вышел на порог корпуса. Офицеры оцепенело молчали, курили.
  "Это не то, это что-то другое... Так долго нет ударной волны. Да и кому нужен наш захудалый городок?" -- пронеслось в мозгу, и заледенелое сердце ударило горячо и сильно.
  ... Все было только внешне страшно. У подстанции газопровода Ставрополь -- Москва испытывали трубу, нашу, советскую, поскольку ФРГ отказалась нам их поставлять. Мы не умели катать трубы большого диаметра. Пришлось срочно учиться. Это были испытания. Под большим давлением труба лопнула, и вспыхнувший газ поднялся огненным грибом.
  Ротный Коржов войну прошел танкистом. Несколько экипажей выбило, а на нем ни царапины. Но война все одно каждому оставляет свою зарубку: у него, как и у Ванякина, язва желудка, хотя он не курит и не пьет. Страсти эти компенсирует шахматами и лыжами. Любимое мероприятие -- собрать самых хилых и увести к вечеру на лыжи в поле.
  Он шел впереди цепочки, когда в пятистах метрах поднялся огневой гриб. "Делай, как я!" -- крикнул и упал лицом вниз на снег, ногами в сторону взрыва, руками закрывая голову. Точно так, как предписывает "Наставление по действиям в условиях применения атомного оружия". Когда позже веселились в канцелярии, ротный смущенно оправдывался:
  -- Понимаешь, меня будто посторонняя сила бросила на снег.
  -- А что же курсанты не попадали? -- спросил кто-то.
  -- Они не воевали, не пуганые, -- ответил ротный.


* * *

  По маршруту номер пять есть речка Тростянка, а на берегах два села: Русская Тростянка и Хохол-Тростянка. До этих сел два часа движения. Сижу в головной машине, рядом инструктор, старшина Долгих.
  -- Давайте остановимся на той стороне, в Хохол-Тростянке, -- предлагает он.
  -- Почему?
  -- Там, если захочешь попить, зайдешь в хату -- квасом напоят, вкусным, шипучим. А тут зайдешь -- дадут кружку, полезешь с нею в ведро с водой, а там таракан плавает. И вообще в хате вонь, сор, на столе всегда крошки хлеба, мухи... А на том берегу зайдешь -- стены побелены, пол чистый, кругом висят пучки трав и пахнут. Два села, через двести метров стоят, а какая разница. В чем дело? -- недоумевает Долгих.
  Я, признаться, об этом не думал.
  -- Наверное, -- начинаю размышлять вслух, -- ответ в самом названии сел. Рядом с русским -- хохлячье. Здесь все вперемешку: Украина-то рядом. А они, между прочим, аккуратнее русских в быту, традиционно.
  -- Я тоже такое заметил. В кино пошли с женой, впереди уселись ребята, все в шапках. Кино стали показывать, а с середки кто-то кричит: "Эй, москали, шапки поснимайте!". Разный мы народ -- это факт, -- философствовал старшина. -- Хохлы и матерятся меньше.
  -- Насчет мата за вами, инструкторами, тоже дело не станет, -- напомнил я.
  -- Бывает. Но все же вы тогда зря в газету написали, можно было по-хорошему.
  -- Я хотел по-хорошему, не пожелали ваши отцы-командиры.
  -- Но ведь сегодня все курсанты водят кто на "отлично", кто на "хорошо", -- последнее слово за старшиной.

Как вступают в партию

  -- Ты почему до сих пор в партию не вступил? Взвод отличный, целого капитана получил? -- пытает меня замполит батальона Шаламов.
  -- Это серьезное дело, а я еще не чувствую себя готовым к такому ответственному шагу.
  -- Пора подумать о будущем, беспартийным так и засохнешь на взводе, были такие случаи. Хватит в комсомольцах бегать.
  -- Я подумаю, товарищ майор.
  -- Думай скорее, пока взвод отличный. Неизвестно, как дела дальше могут сложиться.
  Подстегнул Бураев:
  -- Вчера было партсобрание, пришел Нечушкин, говорил про тебя. Мол, беспартийный, а берется судить о методах обучения, пишет в газету, а парторганизация батальона не охватила своим влиянием молодого, незрелого офицера. Зря ты до сих пор не вступил, они там чаще всего критикуют тех, кого нет на собрании, беспартийных.


* * *

  ... Председатель парткомиссии Кривонос. Зачитал мое заявление, спросил, какие будут вопросы ко мне. Стали спрашивать что-то по уставу партии, про то, как дела во взводе.
  -- Взвод у него один из лучших в батальоне, как офицер требователен к себе и к подчиненным, образцовый строевик, -- стал нахваливать меня Шаламов.
  -- Все это хорошо, но вот форму одежды, товарищ Муратов, нарушаете. Шинель у вас пошита нестандартно, сапоги какие-то фасонистые. Еще о вас говорят -- гонору много. Вы только капитан, а гонору, как у полковника, -- изобличает меня Кривонос.
  -- А что, полковнику можно быть с гонором, а капитану нельзя?
  -- Вот-вот, вы даже на парткомиссии, когда вас в партию принимают, не умеете себя вести! -- уже кричит Кривонос.
  -- Ну потерпи немного, помолчи, -- шепчет Шаламов и дергает меня за рукав. Молчу. Велят затем выйти за дверь. Через две минуты мне объявляют: принят кандидатом в члены партии.
  Странное ощущение, будто я чего-то лишился, будто отобрали у меня что-то...


* * *

  -- Зайди ко мне, -- сказал комбат. -- Слушай, что это Мамонов связался с малолеткой? Ты поговори с ним. Дело молодое, потом будут неприятности. Мне неудобно об этом расспрашивать, а ты так, по-приятельски, разузнай, чего он там, жениться надумал или просто так? -- комбат просительно заглядывал глаза. -- Ведь девчонка, совсем еще дите.
  -- Я ничего не знаю, с кем он ходит.
  -- Ну узнай, посоветуй, как старший товарищ.
  Федю Мамонова знаю по первому батальону. У меня во взводе был он стажером, еще в 1959-м. Застенчивый и нежный, как девушка, блондин. Тихий и ровный парень. Днями занимался с курсантами, все уважали его за то, что прекрасно знал устройство автомобилей. А теперь мы с ним опять в одной роте.
  -- Комбат беспокоится, говорит, ты с какой-то несовершеннолетней связался, -- начинаю осторожно.
  Федя наливается краской, как помидор:
  -- Почему малолетка, ей девятнадцать. Скажи ему, пусть не беспокоится, мы скоро поженимся.
  Потом мягчеет, улыбается:
  -- Это она выглядит молодо, ей многие дают шестнадцать. Ты должен знать, она часто бывает в столовой, у нее мать там работает.
  -- "Шныцер", "какава"? -- догадываюсь я.
  -- Она самая, - смеется Федя.
  -- Так она совершеннолетняя! -- удивлялся позже комбат. -- А посмотришь -- совсем еще девочка. Говоришь, жениться собрался? Спешит, мог бы еще погулять. Ему двадцать хоть есть? Ну ладно, это его личное дело, -- комбат довольно потер руки.

Стужаков вернулся с Кубы

  ... Время летит с ускорением. Давно ли Ванякин снимал стружку с молодого лейтенанта! С капитана, командира-преподавателя учебного взвода это делать сложнее. Так называется теперь моя должность. Кафедры ликвидировали, многих офицеров отправили на пенсию. За шесть лет, как любят в армии выражаться, произошла "наработка положительного опыта". Если бы только положительного, моя наработка подтверждает другое.
  Как-то вечером, в холодную слякотную погоду рота была на комплексных полевых занятиях. Продрогли все основательно. Когда роту направили на ужин, "для сугреву" сообразили пару бутылок. Даже непьющий Коржов хлопнул полстакана, вмиг расслабился и разболтался:
  -- Юрий Константинович, ты -- прекрасный офицер, это не комплимент. Скажу откровенно, я бы тебя на роту рекомендовал, но твою кандидатуру не утвердят там, -- он показал пальцем в потолок. -- Не обижайся, ты -- ершистый, а таких начальство не любит. В войну тебе цены не было бы, а сейчас... -- Коржов покрутил головой. -- Ты кавказский человек, горячий, я тебя понимаю, а они, -- опять палец в потолок, -- они не понимают. Я тебе как старший товарищ советую: иногда помолчи, не лезь на рожон. Думаешь, со мной всегда справедливо обходятся?
  -- Ну да, кукуруза на севере не растет, а виноват майор Коржов, - напомнил я.
  Ротный грустно улыбнулся.


* * *

  Появился Стужаков. Был он на Кубе. Рассказывал о своей одиссее туда.
  Везли его и таких, как он, в трюме сухогруза, вместе с машинами, оружием, снаряжением, словом, как скот, и это не банальное сравнение: рядом, за перегородками, действительно везли коров, неизвестно зачем, возможно, для разведения на острове новой породы. Стужакову не пришлось отражать американский десант в заливе Свиней. Он был начальником банно-прачечного отряда в городе Сантьяго-де-Куба.
  По словам Стужакова, кубинцы -- совершенные чудаки: пьют только свой вонючий, как самогон, ром, тогда как в аптеках полно чистого спирта, продается без всяких рецептов за копейки, если в наших ценах. Когда наши ребята зачастили в аптеки и стали тот спирт поглощать в огромном количестве, кубинские друзья ужаснулись. Один говорил Стужакову:
  -- Толя, нельзя, умрешь!
  Пытались остановить наших. Какой там! Потом видят -- наши не умирают, и стали сами брать его по рекомендациям русских, пить, разбавляя водой. Вскоре в городе весь медицинский спирт кончился. Поехали за ним в Гавану, но там тоже были наши -- спирта не оказалось ни в одной аптеке. Пришлось пить противный ром из больших бутылок...
  Стужаков остался вполне доволен командировкой. Привез оттуда подаренную ему форму офицера кубинской армии и несколько коробок дорогих сигар. Взвода в подчинении у него временно не было, считался за штатом и в роте появлялся редко. Видели его на территории части с сигарой в зубах. Эта сигара сильно достала Кривоноса, и тот, остановив Стужакова, стал внушать, что вот так ходить по части и дымить огромной сигарой не пристало советскому офицеру.
  -- А какая разница, товарищ подполковник, что у офицера в зубах: большая сигара или, как у вас, маленькая сигарета? Никакой. Хотите, я вас угощу сигарой? -- Стужаков полез а нагрудный карман.
  -- Наглец, -- только и сказал Кривонос.
  -- Ну что ты хамишь заместителю начальника школы? Кури себе хоть дома, хоть вот тут, а на территории, сам знаешь, не положено, для этого есть курилки, -- устало ворчал Чумченко.
  -- Ну да, что положено Юпитеру...
  -- При чем Юпитер? Стужаков, все ты понимаешь, валяешь дурака только...
  -- Николай Павлович, можно закурить? -- Стужаков надкусил большую черную сигару с золотым наконечником, вторую протянул Чумченко.
  Вскоре через приоткрытую дверь коридором плыл голубой пахучий дым...
  В Октябрьский праздник явился Стужаков на торжественное собрание в подаренной форме: в серых брюках, заправленных в высокие ботинки, в фуражке с длинным козырьком, при портупее и с сигарой в зубах. Начальник политотдела подозвал его к себе:
  -- Что вы здесь карнавал устраиваете?
  -- Мне кубинские друзья, братья по оружию, подарили эту форму. Могу я хотя бы в революционный праздник трудящихся носить этот подарок?
  Был опять разговор с Чумченко. Комбат на этот раз был краток:
  -- Не нравится вам служба у нас, просите перевода, думаю, командование пойдет вам навстречу.
  -- Я куда угодно готов ехать, но только за границу, -- отвечал Стужаков.
  Я как-то зашел к нему. В комнате запустение, на столе немытые тарелки, консервные банки, начатая бутылка рома.
  -- Давай опорожним, это последняя. -- Стужаков налил в стаканы чуть ли не доверху. Не чокаясь, выпил залпом.
  -- Не могу тут больше, обрыдло все в стране толстых женщин и розовых абажуров, и где все станции имеют одно название -- "Кипяток", -- быстро говорил Стужаков. -- Там тоже бедность, но совсем другие отношения. Не тянутся там перед тем, кто вскочил на ступеньку выше. Там воздух другой, никто не подглядывает, не принюхивается. Проще все, демократичнее. Сам команданте еще как хлещет ром. Вот война была, а дышалось мне там легко. Кубинки знаешь какие? Понравился ей, она просто об этом скажет или даст понять, и она уже твоя, и никого жгуче не интересует, как у нас. Куда угодно, только из Союза, -- замотал он головой.
  Я молчал. Когда Стужаков был на Кубе, жена его сошлась с сержантом из музвзвода. Когда вернулся -- мирно расстались. Думаю, это основная причина, почему ему тошно.


* * *

  Роту неожиданно освободили от занятий для выполнения хозяйственной задачи -- перевозки строительного камня из Семилук. Не знаю, почему так далеко, наверное, в окрестных черноземных степях камня нет. На окраине какого-то села колонна бортовых машин остановилась. Вышли из кабины размять ноги. Рядом -- скотный двор. Большая куча навоза. Дед в латаном ватнике вилами поддевает навоз, бросает на телегу. Второй, тоже немолодой, в ватнике поновее, стоит, смотрит на первого, что-то говорит тому. Подошел Стужаков:
  -- Видел? Один дед грузит навоз, а другой дает ЦУ, как грузить. И так везде у нас: один работает, другой командует, надзирает...


* * *

  Недолго продержался Одонин. Нагрянула высокая комиссия из Москвы -- говорят, были сигналы, -- стали искать командира, а не найдут. Нет ни на службе, ни дома -- пропал мужик. Потом по чьей-то подсказке пришли опять к дому, стали стучать настойчивее. Наконец, открылась дверь и предстал сам в трусах, держится за косяк.
  Не стали дожидаться, когда протрезвеет, тут же стали писать бумагу -- расследование, а он, говорят, только кивал головой, соглашался. И пускал носом пузыри.
  Был там и постоянный его собутыльник Халаев. Пытался незаметно выскользнуть, но бдительные люди остановили, стали пытать, кто такой, почему здесь и, наконец, сказали: "Вы тоже пьяны, товарищ капитан".
  Бармалея вскоре направили служить в Гороховецкие лагеря, в политработники. Он давно рвался в эту епархию. Теперь в их рядах еще один ценный кадр. Сумел кого надо убедить, что он широко образован: заочно окончил истфак пединститута.
  Прибыл новый командир по фамилии Собко. Этот вполне интеллигентного вида, мешков под глазами не имеет и голос у него не сиплый. Всем, даже самым младшим чинам, говорит "вы". Это обнадеживает.

Кто драл козу...

  Сидели вечером у Яши, жарко обсуждали то, как одеты, обуты мы и наши подчиненные. Не в том смысле, что плохо -- каждому ясно, что не напасешься на такую орду. Вспоминали братьев по оружию: поляков, чехов, немцев, наконец, кубинцев. В результате сообща сочинили письмо в "Красную звезду" с конкретными предложениями по изменению формы одежды.
  "Одежда должна быть не только прочной, но и удобной... Шинель, которую мы носим, ничем не отличается от той, что носили русские солдаты сто лет назад. А у офицеров еще портупея поверх шинели. Когда запакован на все пуговицы да крючки, стянут портупеей -- каково тебе в кабине машины или в окопе? И нужно двигаться, ползать, стрелять, а ты в шинели, как в панцире"...
  -- Юрка, может, не стоит ерничать? Проще написать, мягче?
  -- Яша, спокойно. Я подпишусь один, а ниже будет "Группа офицеров". Поехали дальше.
  "Высокие прочные ботинки -- обувь большинства военнослужащих мира. И только мы мучаемся в тяжелых, неудобных сапогах, которые не лезут на теплые носки... И еще: не пора ли отказаться от этого архаизма -- портянок?.. Необходимо для офицеров сухопутных войск ввести головной убор -- пилотку, по примеру подводников. Фуражка особенно неудобна при нахождении в кабинах и отсеках боевых машин и техники. Она демаскирует офицера, в жаркое время года негигиенична". И в таком духе на десяти листах убористым почерком.
  Через двадцать дней пришло письмо из редакции на домашний адрес Яши. Так лучше: подальше от политотдела."... Некоторые из ваших предложений по изменению формы одежды представляют определенный интерес. Однако предложения не могут быть использованы практически, так как изменения, даже самые незначительные, влекут за собой огромные материальные затраты...
  Специальная комиссия, созданная по указанию начальника тыла ВС СССР, работает над проектом новой формы одежды, которая предполагает быть введенной в ВС в будущем.
  С уважением. Полковник Носов".
  Видно, до конца службы будет на лбу багровая полоска -- вмятина от фуражки.


* * *

  Яшка -- ходячая копилка смешных (или не слишком) историй.
  -- Стоим у клуба, -- рассказывает он, -- Яцевич, Кацило, не помню, еще кто. В дверях появляется распаренный Нечушкин, подходит к ним: "Фу-у-у, -- отдувается и усталым жестом вытирает испарину со лба, -- сейчас поработал". "Что делали, товарищ майор?" -- спрашиваю. "Провел отчетно-выборное собрание в музвзводе", -- отвечает. А в музвзводе всего три коммуниста! -- смеется Яшка.


* * *

  Не получилось у моего помощника Тогушева закончить службу без нареканий. Возвращался из увольнения, а на проходной останавливает его недавно переведенный к нам старший лейтенант Мелентьев (весьма странный субъект). Кинулся на Тогушева: "Вы пьяны, -- говорит, -- дыхните". А тот отказался "дыхнуть". Заварил кашу офицер. Утром разбирательство, конечно, Нечушкин тут как тут:
  -- Коржов, ваш Тогушев вернулся из увольнения выпивши.
  Ротный ему:
  -- Не пил сержант, я ему верю! У него за три года двадцать семь поощрений!
  -- Помощник дежурного потребовал, чтобы он дыхнул, а тот отказался.
  -- Я бы тоже отказался на его месте! -- крикнул ротный.
  Позже Тогушев клялся:
  -- Честное слово, в рот не брал. Этот старший лейтенант -- новичок, хотел, наверное, отличиться.
  Через несколько дней история имела продолжение. Пошел Тогушев в наряд начальником КТП. Стоял, проверял пропуска. Утром как раз жены офицеров потянулись с базара. Вдруг читает: "Меленьтева". Вспомнил обиду и спрашивает:
  -- Так это ваш муж на днях в наряде козу драл?
  Бедная женщина ничего не понимает. Приходит домой и устраивает истерику:
  -- Какую это ты козу драл?! Тебя ненавидят солдаты!
  Мелентьев бегом в политотдел. Жалуется, что сержант Тогушев разбивает его семейную жизнь. И все идет по второму кругу...


* * *

  Старший лейтенант Кацило весь из бицепсов, он мастер спорта по самбо. А еще красавец. Когда идет по городу, девушки оглядываются. Но форс не давит, прост и даже доверчив.
  Снова собрали всех на лекцию, приехал лектор рассказывать про совнархозы. В перерыве вышли на воздух. Кто-то попросил самбиста показать пару приемов, и Володя с энтузиазмом выворачивал руки любознательному.
  -- А я знаю один прием, который применю, и ты не пошевелишься, -- вызывающе говорит Яшка.
  -- Небось, болевой? -- спрашивает Кацило.
  -- Нет, скорее психологический, -- успокаивает Яшка. -- становись в партер, я лишь два пальца положу тебе на шею, и ты не пошевелишься.
  Все начинают шуметь, уговаривают борца встать в исходное положение. Действительно, чего ему бояться: Яшка и он -- Давид и Голиаф. Кацило снимает с себя рубашку, могучую волосатую грудь туго обтягивает майка. Становится на четвереньки, то есть в партер. Яшка -- сбоку, правую руку на затылок борцу, левую -- козырьком над глазами. Пристально всматриваясь вдаль, произносит: "Карацупа в дозоре".
  Общий хохот. Кацило поднимается, растерян, не сразу понял, что изображал сейчас пса легендарного пограничника...

Был День Победы

  В дальнем селе Поронино собирались в День Победы открыть памятник погибшим в войну односельчанам. Председатель колхоза позвонил в часть, попросил, чтобы прислали на праздник солдат и хорошо бы с художественной самодеятельностью. Выбор пал на десятую роту: мы на смотре недавно заняли первое место. Мне как старшему замполит Шаламов сказал коротко: "Смотри, чтобы все было как надо".
  Уселись в ЗИЛ-130 с тентом и поехали проселочными дорогами. В селе уже ждали, митинг без нас не начинался. На свежей, еще не просохшей штукатурке обелиска много повторяющихся фамилий, одних Феофановых шестеро... Всхлипывали пожилые женщины, у многих в руках первые полевые цветы. Потом в клубе состоялся наш концерт, и все номера принимали с восторгом. Наконец, начались танцы под баян. Все село от малых детей до старух не расходилось, пьяненькие местные ребята доброжелательно наблюдали за тем, как наиболее активные артисты кадрили их девчат...
  Солнце уже село. С полей тянуло прохладой. Пора было собираться обратно. Но председатель и слушать не стал, сказал, что отпустит после того, как пообедаем.
  -- Да разве можно так?! Вас же ждали. Как сказал, что солдаты приедут с концертом, все село зашумело. Обрадовались. Нет, пошли. Столы уже давно накрыты.
  Столы стояли буквой "Т". За "перекладиной" сели председатель, парторг и я, а за "ножкой" -- вся наша концертная бригада. На столах пахла картошка с мясом, соленья; первая редиска краснела из сметаны. Стояла водка и много бутылок пива.
  -- Николай Васильевич, вы же должны знать, нельзя моим пить, -- сказал я.
  -- Да как же, в такой день не помянуть павших? -- возмутился он. -- Хлопцы, а ну поднимите руку, у кого батька или дед не вернулись с войны?... Видишь, капитан, у половины отцов нету.
  Председатель наклонился близко ко мне:
  -- У самого-то отец уцелел?
  -- Нет. Под Харьковом...
  -- Вот видишь. Хорошо, давай решим так: водка одна на пятерых. Остальное убрать. Так?
  Я сдался. И были тосты за погибших, за здравствующих, за армию и за народ, который поит ее и кормит. Разрумянились лица, засияли глаза. Уезжать не хотелось.
  В темноте построились у машины. Сержант дал команду к посадке. Вдруг подходит Ежимов со своей балалайкой, покачивается:
  -- Товарищ капитан, я сволочь, я подвел вас, я напился, -- и расплакался.
  -- Успокойся, садись у заднего борта: пока доедем, проветрит тебя. Все будет нормально, давай в машину.
  Всю дорогу сквозь урчание мотора доносились из кузова песни и только перед проходной смолкли.
  -- Что так долго? Тут уже начали волноваться, не случилось ли чего. Машина запланирована до двадцати трех, а сейчас половина первого, -- спросил дежурный.
  -- Все в порядке. Просто задержались. У людей двойной праздник. Памятник погибшим открывали, потом концерт, танцы. А кто направляющий, кто-нибудь из политрабочих?
  -- Из них, Пупцов. Пошел с проверкой по батальонам.
  Только бы не повстречать его. Будет обнюхивать каждого, а потом требовать, чтобы писали объяснительные записки.
  Остановил строй у входа в казарму:
  -- По лестнице, коридору и до постели идти на цыпочках, не разбудите спящих. Справа по одному -- марш, -- вполголоса подал команду.
  -- Что это за люди? Стоять на месте! -- вдруг из темноты голос Пупцова.
  Везет мне! Опять ситуация, как с Героем Кротовым.
  -- Выполнять мою команду -- вперед в казарму, -- повторяю погромче.
  Пупцов возникает передо мной:
  -- Вы почему распустили курсантов? Да вы пьяны, от вас спиртным несет, и курсанты ваши пьяны! Я доложу рапортом! -- начинает кричать.
  -- Товарищ майор, не надо так громко. И еще: пишите что хотите. Но запомните: через два дня я иду начальником патруля, обещаю не менее двух притащить действительно пьяных из вашего БОУПа. Все, спокойной ночи!
  Не слышу, что он еще обещает мне вслед...
  Не доложил Пупцов, струхнул. Комбату я рассказал все без утайки, как на духу, в подробностях.
  -- Все правильно сделал, молодец. Но все же водки не надо было даже по бутылке на пятерых, пусть пили бы одно пиво... Хотя от пива запах еще сильнее. Да пошел этот Пупцов на... -- взрывается комбат. -- Такой праздник хотел испортить!


* * *

  Опять в батальоне ЧП: в карауле самострел. В наряде был Легостов из одиннадцатой роты. Один из его людей вот что сделал: присел к стене, поставил автомат на одиночный огонь, мизинцем левой руки прикрыл отверстие ствола и нажал на курок... Палец болтался на коже, в санчасти отрезали, забинтовали руку и дело с концом. Пацан не знал, что за самострел в конечность судят, а когда в туловище или голову -- не отдают под суд. Если, конечно, выжил. Незнайке теперь что-нибудь припаяют за членовредительство. И ничего с этим не поделаешь.
  Легостова, как положено, начали полировать по инстанциям. Тот в конце концов не выдержал:
  -- Да что вы меня попрекаете: "Родина вас всем обеспечила, а вы недорабатываете"! Я сам о себе могу позаботиться. Хоть завтра вернусь в колхоз и буду навоз вывозить. Рук у меня нет, что ли?
  Руки у Легостова, как две лопаты, нрав тоже железный. Курсанты у него ходят по струнке. Зовут между собой "Крестьянский сын".


* * *

  Прибежал вечером Яша. Пили чай, обсуждали самострел и другие невеселые события.
  -- Смотри, какая штука выходит: торчим с людьми с утра до ночи. Только домой пришел -- за тобой посыльный бух-бух по лестнице. И что толку? У каждого в любой момент может такое случиться...
  Яша посмотрел невесело:
  -- Помнишь фильм "Удивительное воскресенье"? Знаешь, когда оно удивительное? Это если целый выходной прошел, и за взводным ни разу не прибежал посыльный... У меня в прошлом выпуске тоже один не хотел служить. Сержант, видите ли, к нему придирался. И он в знак протеста объявил голодовку. Ходит в столовую со всеми, а к еде не притрагивается. День проходит, второй -- не жрет. Сержант вокруг него на цирлах ходит -- тот обиженно молчит...
  В глазах у Яшки зажглись бесенята:
  -- Тут подходит ко мне Бадалов, азербайджанец: "Товарищ капитан, вы не беспокойтесь, -- тихо говорит мне, -- Шохин вечером идет в буфет, покупает там белый булька, три штука, потом, когда все спят, кушит, как сэмечка -- хам-хам-хам".
  Яшка показал, как в рот бросают семечки.

По приказу Баграмяна

  Прямо на реке меня и взяли. Только в воду залез, подъезжает к песку дежурный УАЗик, оттуда крик: "Муратов, скорее сюда!"
  -- Что в воскресенье случилось? -- спрашиваю в машине у помдежа.
  -- Телефонограмма из округа: срочно поднять трех офицеров под Новомосковск по тревоге. Какие-то учения разворачиваются по приказу самого Баграмяна. Моботдел выбрал вашу роту. Кроме тебя едут Мамонов и Назарин.
  "Тревожный" чемодан в руки, пистолет на ремень и вперед. Машина идет со скоростью сто и больше. Мелькают Воронеж, Елец... Наконец, прибыли на место -- полянку среди березового леса.
  Стоят несколько бензозаправщиков. Кучками -- гражданские, между ними мечется какой-то полковник:
  -- Начальник мобилизационной части полковник Зибин, -- представился он. -- Вы -- офицеры кадра? Только что прибыли? Обстановка следующая: по приказу начальника тыла Вооруженных сил маршала Баграмяна на базе нескольких автоколонн ближайших районов создается батальон для транспортировки ГСМ. Мобилизованы водители бензовозов, они уже начали прибывать. Справа -- первая рота, слева -- вторая, третья -- где мы с вами стоим.
  Полковник достает из планшета лист бумаги, читает:
  -- Командиром первой роты назначен капитан Муратов, второй -- капитан назарин и третьей -- старший лейтенант Мамонов. Задача на ближайшие два часа: обмундирование, формирование по строевому расчету. Общая задача: батальон в указанный срок выдвигается в указанном направлении, по прибытии в пункт назначения приступает к выполнению боевой задачи. В восемнадцать ноль-ноль -- начало движения. Начальник штаба батальона -- майор Пронов, заместитекль по МТО майор Голубев. Все, -- выдыхает полковник. Потом добавляет доверительно:
  -- Вы -- единственные кадровые офицеры, весь успех учений зависит от вас. Выполняйте поставленную задачу.
  И началось. Бегали и вытаскивали из кабин спящих, еще не протрезвевших, водителей, выискивали и собирали свои бензовозы, отбивались от жен водителей, убеждая их в том, что это не война, а учения, просили идти по домам.
  Бессчетное количество раз строили мобилизованных, большинство которых начисто забыли военные порядки. Еще назначили из лейтенантов запаса командиров взводов и командиров отделений, наскоро вдалбливали им основные их обязанности. Закрепляли оружие: старые, образца 1944 года, карабины и противогазы.
  Обмундировывал всех лично мобработник Голубев и какой-то штатский. Стояли в кузове и швыряли вниз ХБ*, сапоги, ремни. Водители ловили. Цирк да и только!
  -- Кто же так делает?! Вы хотя бы вчерне список составили, чтобы каждый расписался за получение! -- крикнул в кузов Назарин. Но Голубев только отмахнулся.
  В 17:45 Зибин уточнил задачу: движемся колонной в направлении Мурома. Режим движения -- форсированный. Контроль за движением осуществляют офицеры генштаба. Пять минут до начала движения.
  Подбегает пожилой человек, тоже из мобилизованных, ХБ на нем сидит мешком:
  -- Товарищ капитан, вы провели партийное собрание?
  -- Какое собрание? Через пять минут -- начало марша. Вы кто такой?
  -- Я парторг вашей роты, старший лейтенант запаса Терешин.
  -- Проведем потом, сейчас будет команда "по машинам", строимся, -- пытаюсь уйти, но упорный парторг снова передо мной:
  -- Вы не выполняете приказание командования батальона, вам это так не пройдет!
  -- Я выполняю приказание маршала Баграмяна, тебя у меня вообще нет в списке, поэтому отвали!
  Тут же тронулись. У выезда на грунтовую дорогу стоял УАЗик, рядом трое офицеров поглядывают на часы. Надо же, хронометраж, действительно, контролируют.
  На разбитых, видавших виды машинах шли с приличной скоростью. В уже темнеющих лесах дорога вывела к какому-то городу. Внизу, за рекой, белели многоэтажки. Остановились. Промчался на УАЗе Зибин:
  -- Заворачивай обратно, -- крикнули из кабины.
  Заблудились. Единственная карта -- только у Зибина. Странно это: командиры рот без карт.
  Глухой ночью, когда уже щли по Горьковскому шоссе, опять остановка.
  -- Офицеры кадра, к командиру батальона, -- передали по колонне. Толчемся кучкой вокруг Зибина, он светит фонариком на карту:
  -- Где-то здесь поворот на проселочную дорогу, скорость движения будет другая, движение с подфарниками чревато, поэтому всем проявлять осторожность.
  -- Товарищ полковник, тут, скорее всего, заболоченный участок, как бы не сесть, -- показываю на частые синие штрихи, меж которыми пробивается пунктир полевой дороги.
  -- Нет, это что-то другое... Да и откуда здесь быть болоту: песок да глина кругом.
  Едем кочковатой низиной. Вскоре колея становится все глубже, хлюпает.
  -- Стой! -- несется из темноты.
  Ясно, приехали. Две головные машины, севшие на ступицы, вытаскивали долго. Потом выбирались на шоссе, искали нужную съездную дорогу. Через два километра нашли. У поворота стоял УАЗ, генштабист стучал по циферблату часов и что-то говорил Зибину.
  ... На стационарном складе ГСМ бензовозы наполнялись и лесной дорогой мчались к полевому складу, где в гигантские резиновые подушки сливали дизтопливо, и спешили обратно. Несколько офицеров хронометрировали операцию весьма внимательно. Парень из второй роты не стал ждать очереди, слил тайком три тонны в овраг -- усекли хитрого. Кода был разбор учений, всплыл этот факт.
  Старший из представителей генштаба в заключение сказал:
  -- В целом батальон отмобилизован успешно. Водительский и офицерский состав действовали в сложных условиях умело... Задачи, поставленные маршалом Баграмяном, выполнены вполне удовлетворительно. Отмечаю профессиональную подготовку и требовательность кадровых офицеров, действия которых и определили в основном успешное выполнение задачи. Полковнику Зибину предлагается поощрить офицеров своей властью.
  Генштабисты уехали, мы тоже стали готовиться к движению обратно. Напряг минувших двух суток спал, и вся гражданская братия "отвязалась". Пьяненькие мужички лет тридцати -- сорока лезли со стаканами, признавались в полном своем уважении и любви:
  -- Товарищ капитан, давайте по сто грамм за успешные учения, за армию, за вас, офицеров, на которых все держится... Без вас этот Зибин и вся его шушера ничего не сделали бы путного... Они, как и мы, все забыли. Вот с вами пошли бы воевать, хоть завтра.
  Хорошие мужики, спасибо за добрые слова. Но Зибин, видно, вместе с нами воевать не собирался -- он начал воевать против нас.
  Во-первых, из наших командировочных собирается вычесть недостачу казенного обмундирования, во-вторых, мы якобы не всегда выполняли распорядения штаба батальона. И, наконец: "Капитан Муратов, вместо того, чтобы в работе с личным составом опираться на партийную организацию, игнорировал ее и даже оскорбил секретаря партийной организации"...
  -- Почему майор Голубев не выдавал имущество под роспись, а швырял его с машины? -- спросил Назарин. -- Я роту не обмундировывал, поэтому не буду отвечать за утерю, спрашивайте с того, по чьей халатности...
  -- Товарищ Назарин, кто вам позволил обсуждать действия старшего по званию? -- возвысил голос Зибин. -- Не забывайтесь. Больно много у вас всех своеволия, гонора. Я доложу вашему командованию о том, что офицеры кадра проявили недисциплинированность...
  -- Благодарите бога, что оружие не пропало. А сапоги... Так в лесу было полно гражданского населения, там полдеревни теперь будут шастать в кирзачах, -- не сдавался Назарин.


* * *

  -- На вас жаловался руководитель учений, -- первым делом, как вернулись, сообщил нам начальник строевого отдела Чистяков. -- В чем дело?
  Рассказали все как было.
  -- Думаю, не будут выворачивать из вас за утерю: не в их интересах, чтобы все это выяснилось. Увидите -- все вам оплатят. А если генштаб оценил вас на "Удовлетворительно", это здорово. У них по итогам учений бывает только две оценки: "удовлетворительно" и "неудовлетворительно". А у вас даже "вполне". Я пойду к командиру, проинформирую и буду ходатайствовать о вашем поощрении, -- пообещал Чистяков.
  -- Не надо нам поощрений -- пусть командировочные выплатят поскорее! -- сказал Назарин.
  Мы молча согласились -- Федя и я.


* * *

  Из нашего выпуска лишь Жора Возин остался в холостяках. Бураев привез жену из Осетии, Маркин женился на местной и очень доволен, говорит, у родителей пасека. Недавно была свадьба у Яши Лапина, жену нашел прямо в гарнизоне, она -- дочь отставника.
  Теперь все видимся реже. По вечерам каждый спешит в свою шестнадцатиметровую комнату. Все живем в стандартных квартирах, даже одинокому Возину дали такую. Лишь Яша остался с родителями, квартира у них не в гарнизоне, а в центре города. Есть печь, есть уголь и дрова. Возимся на крохотных кухоньках, раздуваем семейные очаги. Еще у каждого веранда. А под полом -- кирпичный погреб для картошки и солений. Столовая теперь в прошлом.
  А Гуськов что-то захандрил, хотя гнездо домашнее выложил мягче и теплее, чем у других.
  -- В политработники податься, что ли? В батальоне у нас скоро откроется вакансия заместителя по комсомолу, попроситься туда, -- грустно говорил Генка. -- Надоело сапоги таскать, хочу ходить в параллельных штанах и туфлях...
  Сломался, видно, строевой офицер. Всегда такой правильный и показательный. Штаны, конечно, хорошо. Но чем придется расплачиваться за них...

Марченко просит прощения

  Деревня служит лучше. Парень из архангельской или горьковской глухомани старательнее и послушнее, чем из Москвы или Харькова. Послушание -- первое условие нормальной службы. Остальное -- дело времени. И когда мы говорим: "Иванов дисциплинированный курсант", это значит, он послушен. Вот почему помощники командиров взводов, командиры отделений чаще из деревенских. Мой нынешний помощник Демьянов из саратовской деревни. Он уже женат, имеет сына. Всегда серьезен, рассудителен. Берет на себя самоподготовку, многое другое. Когда завертишься в роте допоздна, бывает, он покровительственно и значительно скажет: "Товарищ капитан, идите домой, я уж сам тут с ними управлюсь". И управляется, несмотря на то, что совсем еще свежеиспеченный сержант. Но вот не выдержал, обратился ко мне за помощью:
  -- Надо что-то делать, товарищ капитан, с Марченко. Не хотел докладывать вам, а пришлось: бегает он в самоволку, за проволоку. Приходит к нему одна. В субботу приловил их было -- кувыркались в траве, хотел привести в роту, так она укусила, сволочь, за руку и вырвалась. Я, когда вел, раза два по шее дал ему, а он: "Только капитану не говорите, больше не буду", а сам опять собрался в самоволку, завтра у них опять встреча на том же месте.
  -- А вы откуда знаете?
  -- В письме так сказано. Вчера ему письмо пришло. Я его подержал над паром, расклеил осторожно. "Жду в субботу на том же месте, в то же время, Витенька", -- пишет. Он как приспособился: когда ведем их в кино, он в строю. Кино началось -- потихоньку выбирается и за проволоку к своей девахе. А когда после кино строим, он опять на месте. Уже и в наряд на кухню гонял, что ни делал -- не помогает. Надо другим способом на него действовать, товарищ капитан. Они ж все знают, что он бегает. Его не остановить, так завтра другие побегут. Пока один -- надо остановить, -- упрашивал меня Демьянов. -- Она ж к тому совсем пацанка, на вид лет шестнадцать, не больше, -- приводит самый веский аргумент в пользу того, что Марченко надо остановить.
  В субботу, к удивлению Коржова, я сам напросился "пасти роту":
  -- Хочу индивидуально поработать с некоторыми лоботрясами, -- пояснил.
  Пошел с ротой на ужин, съел винегрет с куском селедки, сопроводил роту до летней площадки и вернулся в канцелярию.
  ... Стучали настенные часы. За дверью топтался дневальный. "Что же делать, Марченко, придется мылить тебе физиономию, хотя мордобой непредусмотренный метод воспитания подчиненных. Тут или мы, или наоборот"...
  Помню позеленевшее лицо и жалкую улыбку. Тело, будто чучело, покорное и легкое, летало от стены к стене, вытирая побелку... Пинок под зад -- и вылетело под ноги напуганному дневальному.
  Долго не мог уснуть. Впервые почувствовал свое сердце: будто стиснуло его чем-то, оно болело. Впервые пил валерьянку.
  -- Юра, ты поздно пришел, что-нибудь случилось? -- Настя смотрела тревожно.
  -- Все нормально. Был дежурным, устал немного...


* * *

  -- Как Марченко? -- первым делом утром спросил у Демьянова.
  -- В санчасти он. Не волнуйтесь, у него часто бывают ангины. Он сам туда просился, говорит, горло болит. Повел его туда -- точно, ангина. Морда у него, конечно, распухла. "Подрался с другим курсантом", -- сказал врачу. Дня три -- четыре полежит, синяки и сойдут, -- успокаивает Демьянов.
  Марченко выписали через три дня. Голубоватые желваки еще были видны на лице. Смотрел виновато. Молчал.
  Заметил: взвод строится проворнее, совсем без шума. На занятиях тоже стало тише. Молчание -- знак согласия. Согласия, что в самоволку бегать нельзя и даже опасно. Гайки перестали самопроизвольно свинчиваться. Они останутся на местах до выпуска. Экзамены начнутся через неделю.


* * *

  Зилы урчат, попыхивают выхлопные трубы. Сейчас будет посадка -- и на вокзал. Прибыл "покупатель" из западной группы войск, повезет команду за кордон. Еще один выпуск, еще один учебный год прошел. Все возбуждены и молодцеваты, улыбаются и благодарят. За что? Наверное, за общие пот и соль. Слегка щемит душу, привыкаешь к ним -- послушным и не очень, остроумным и туповатым, говорунам и молчунам. Подходит Марченко:
  -- Товарищ капитан, простите меня за то, что принес вам неприятности.
  -- Ты тоже меня прости. Но имей в виду: если в Германии побежишь к какой-нибудь немке и усекут -- в 24 часа вытурят обратно в Союз.
  -- Я это знаю, больше ни-ни. Спасибо вам за все, товарищ капитан.
  Машины тронулись. Оркестр заиграл "Прощание славянки"...

Несчастье

  Со станции сообщили: пришли для нас два вагона с углем. Разгружать послали Мамонова со взводом. Три часа курсанты шуровали лопатами, черная пыль густо легла на лица и одежду. "Ну как было вести через город таких грязных?!" -- вопрошал потом Федя.
  Разгрузку закончили в самое пекло. Сержант сказал, что невдалеке есть небольшое озерцо, можно помыться. "Нельзя купаться в необорудованном водоеме", -- напомнил командир взвода. "А мы проверим глубину, проведем расчет, первые номера в воде -- вторые наблюдают за ними, потом наоборот", -- просительно убеждал сержант. Черномазый взвод стоит вокруг, смотрит умоляюще. И сдался Федя. Полезли с сержантом в воду. Проверили: глубина -- метра полтора, не больше, дно -- песок да тина.
  После мытья, когда все оделись и построились, на берегу остались одежда и сапоги двух человек. Мамонов с помощником долго ныряли, пока нашли утонувших...
  Командир части Собко собрал офицеров:
  -- Как мы будем смотреть в глаза их родителям, которые завтра приедут? Что мы им скажем? -- слова в тишине падали тяжело и гулко.
  Судебно-медицинская экспертиза определила: смерть наступила от остановки сердца. Оба по медицинским карточкам не имели сердечных заболеваний. Странная смерть, загадочная.
  -- Да как же так, мой с детства хорошо плавал. Его на районную спартакиаду посылали, -- одна из матерей будто не верила случившемуся.


* * *

  Мамонова отдали под суд офицерской чести. Офицерское собрание такого характера предусматривает открытым голосованием решать степень вины и наказания.
  Накануне Коржов расхаживал по канцелярии. Остальные офицеры сидели.
  -- Ребят не вернешь, в горе родителям не поможешь. Но если по-человечески, Мамонова винить трудно. Это трагическая случайность. Однако он крайний. Все свалят на него, влепят неполное служебное соответствие -- вся дальнейшая служба пойдет наперекосяк.
  Ротный перестал ходить вокруг стола, тоже сел:
  -- Надо поддержать Мамонова, выступить на собрании. Как вы думаете?
  -- Выступим, - сказал Назарин, взглянув на меня.
  Я кивнул.
  "Что тут скажешь. Надо было подождать с разгрузкой, пока жара не спадет? Не разрешать лезть в воду разгоряченным, дать отдышаться и остыть? Или вести чумазых и потных через весь город, опять же по жаре, в часть? Кто знает, как было бы лучше. И, наконец, можно ли застраховаться от всех несчастий, которые могут быть на службе, даже если точно следовать букве устава?" -- думал я, слушая убойное выступление Кривоноса: "преступная халатность", "железной метлой из офицерского корпуса". Круглые фразы раскатывались в зале, как биллиардные шары на зеленом сукне.
  Взошел на трибуну Коржов:
  -- Когда гибнут люди в мирное время -- это особенно горько. Мог ли командир взвода предотвратить это? Безусловно. Запретить мыться -- и точка. Но если посмотреть просто, по-человечески, трудно его винить. Водоем такой, что в нем может утонуть только маленький ребенок... Мамонов разрешил помыться личному составу, предприняв все меры предосторожности. Откуда было знать ему, что у кого-то сердце подведет. Я и сам до сих пор не знал, что от перепада температур такое может быть. Встает и другой вопрос: нужно ли было посылать людей на тяжелую работу в самое жаркое время дня? Это уже в компетенции командования...
  -- Вы не валите с больной головы на здоровую, -- быстро среагировал из-за стола Кривонос. -- Лучше бы подумали о тех мальчишках, а не выгораживали свои недоработки.
  -- Я о мальчишках всегда думал, -- повысил голос Коржов. -- Когда под Прохоровкой в сорок третьем подбили мой танк, я первым делом стал вытаскивать из-за рычагов пацана-механика, хотя у самого комбинезон горел на спине... Я и сейчас о них думаю: в кино не помню когда был...
  Потом выступил Назарин. Напомнил о том, что Мамонов недавно проявил себя подготовленным, дисциплинированным офицером на учениях.
  Я в своем выступлении сказал, что если бы мне пришлось оказаться на месте Мамонова, поступил бы так же, как он. Потому что бывают ситуации, когда формально вроде бы все правильно, а по существу -- издевательство.
  -- То, что произошло -- несчастный случай, связанный с гибелью людей. Преступной халатности Мамонова здесь нет, -- сказал я в заключение.
  Кривонос что-то проворчал.
  Феде объявили строгий выговор. За это проголосовало большинство офицеров. Он заметно осунулся. Исчез румянец во всю щеку. Бежали дни. Горькое событие отодвигалось в прошлое.
  Как-то сидели вдвоем в канцелярии, каждый писал конспект к занятиям. Федя захлопнул толстую тетрадь, уставился в стол:
  -- Ведь не хотел мыть их там... Потом пожалел... Не надо было жалеть, -- сказал сам себе.

Командировка в Грозный

  -- Муратов, поедешь за набором в Грозный, к землякам. Тебе легче, чем другим, с ними общаться. С тобой -- два сержанта. Надеюсь, довезешь без происшествий. Но дорога сложная, через Кавказскую, Ростов, Лиски. Будь начеку. Особенно на остановках. В прошлый раз везли пополнение офицеры четвертого батальона. Помнишь, что было? Новобранцы напились и станцию разнесли. Иди, получай оружие, командировочные.
  Чумченко встал, протянул руку.
  -- А сколько их всего-то?
  -- Человек пятьдесят, не больше.
  ... Солнечным утром вышагивал по еще зеленым улицам, встречные улыбались, с готовностью объясняли, как дойти до военного городка.
  -- А почему только один офицер? Вам предстоит везти команду в количестве двухсот человек... -- встретил меня подполковник в "параллельных" штанах.
  -- Мне сказали, не более пятидесяти, столько и возьму.
  -- Мы, капитан, не будем тут торговаться. Вот телефон, звоните в штаб округа, если мне не верите. Да не бойтесь вы, у вас вон какие два молодца-сержанта.
  Что-то во мне взыграло:
  -- Я, товарищ полковник, ничего не боюсь. Звонить не буду. Беру всех. Прошу дать мне документы, водительские права.
  -- Конечно, конечно. Сейчас зампотех все вам даст. Потом познакомитесь с людьми, -- сразу изменил тон полковник.
  Отбраковал четверых: у них оказались проколотыми водительские талоны. Повезу 196 человек. Национальный расклад таков: двадцать русских, остальные чеченцы, ингуши, черкесы, осетины, аварцы. Есть даже один калмык.
  Вместе с зампотехом спустился по ступенькам в полуподвальное помещение. На сетках без матрацев лежат небритые, чернолицые солдаты. Ближние нехотя повставали, остальные не шелохнулись.
  -- Встать, строиться! -- рявкает зампотех.
  Потом представляет меня.
  -- Муратов, Муратов, -- прошелестело в строю.
  -- Товарищ капитан, вы кто по национальности? -- интересуется один.
  -- Из этих мест я, в Осетии вырос. А национальность... Там у меня много намешано. Бабка, например, осетинка.
  И заулыбались жутковатые физиономии, и кто-то громко сказал:
  -- Я же говорил, он из наших...
  -- Я такую банду не повезу -- людей пугать. Почему небриты?
  -- Нам, как с целины вернулись, денег не давали. Ни покурить, ни побриться. Говорят: "Уже не наши, за вами едет "покупатель"... Нас, как скот, держат, вчера постели забрали, -- посыпалось накипевшее.
  Ясно: вместо курса молодого бойца эти крутили баранку, возили целинный хлеб.
  -- Сержант Бахметьев, вот вам деньги, купите лезвий. Через час построение. И чтобы ни одного небритого лица, у всех подшиты подворотнички и почищены сапоги. Разойдись! -- выхожу из казармы.
  Ко мне подходит пухлый старлей:
  -- Вы приехали за людьми? Я на целине был комсоргом батальона. Я что хотел посоветовать: они за полгода там разболтались, трудно будет с ними в дороге. В последнее время слушались больше не офицеров, а своих, как говорится, неофициальных лидеров. Есть там два брата из Гудермеса -- Теблоевы. Их все слушаются и боятся. Поговорите с ними.
  Братья не похожи друг на друга. Руслан светловолосый, румяный и голубоглазый -- бывают и такие чеченцы; а Тимур -- брюнет с крупным носом -- типичный "абрек".
  -- Братья, а почему такие разные?
  -- Мы -- двоюродные, -- отвечает Руслан.
  -- Ехать нам долго. В дороге мне и сержантам трудно за всеми уследить, предстоят две пересадки. Мне сказали, что вас слушают, уважают, так было на целине. Надеюсь на вашу помощь.
  -- Не беспокойтесь, товарищ капитан, все будет в порядке, -- Руслан вытягивается, будто именно сейчас требуется его помощь. Тимур ближе придвигается к брату...
  ... Когда построил их вторично, это были другие люди. И дело не только в бритых лицах, чистых подворотничках, блестящих сапогах. Смотрели на меня другие глаза, и я в них читал: "Капитан, вези нас скорее туда, где нас ждут, где, как сам сказал, четкий порядок, чистые постели. Нам здесь уже невмоготу, нам вообще куда угодно, лишь бы определилось все с дальнейшей службой".
  И капитан повез.
  До вокзала шли улицей Ленина под оркестр, и "банда" печатала шаг. Прохожие останавливались, улыбались...
  Два плацкартных вагона распределили так: в одном надзирают сержанты, в другом я с братьями Теблоевыми. По моей просьбе выход в другой, задний конец поезда проводник закрыл. В первом купе у выхода прилег на нижней полке, напротив -- братья. Быстро разулись, остались в толстых вязаных носках. Руслан откуда-то извлек огромный арбуз, складным ножом резал на сочные куски, угощал меня. Глаза слипались, он это заметил:
  -- Товарищ капитан, спите, никто не выйдет на остановке.
  И точно. В Беслане, было, рванули к выходу, но с верхней полки Тимур протянул ноги поперек прохода, и все остановились, как перед шлагбаумом. Чуть приоткрыв глаза, я наблюдал за дальнейшим. Когда образовалась пробка и пробка эта была готова вырваться, Руслан, не поднимаясь, лежа на спине, спокойно сказал: "Назад". Поглядывая на меня, "спящего", все пошли назад. После этого я спокойно спал до Кавказской.
  Казалось бы, денег нету и рыпаться нечего. А после посадки сержанты обнаружили чемоданчик, полный водки и коньяка. Бутылки поколотили о рельсы.
  -- Зачем так, лучше бы себе взяли, -- миролюбиво говорили "абреки".
  В Ростов прибыли ночью. Воинский зал освободили от разлегшихся штатских, помогал мне в этом помощник военного коменданта станции. До поезда на Лиски было семь часов. Рядовой Агизов каким-то образом ухитрился послать телеграмму. Его уже поджидала ростовская родня, просили отпустить на несколько часов, клялись, что в срок доставят обратно на такси. Вся команда взялась дружно просить меня о том же, и я сдался.
  Ровно в пять сияющий Агизов угощал всех яблоками, а в шесть мы ехали на Лиски.
  Опять пересадка. Военный комендант -- знакомый по прошлым командировкам -- озабоченно сказал:
  -- Что же с ними делать целый день? Намаешься. У нас же нет воинского зала...
  Взял телефонную трубку, куда-то позвонил.
  -- Я сейчас договорился: в кинотеатре "Заря" есть дневной сеанс, детское кино по двадцать копеек. По двадцать копеек наскребут? Веди их туда строем не спеша, это будет час. Потом кино два часа. И обратно час. Вот и будет целых четыре. Это через весь город тебе идти, давай, действуй, -- комендант протянул руку.


* * *

  Рабочим поездом до Острогорова добрались к полуночи. Потом была долгая суета в спортзале, где моих абреков распределили по батальонам да ротам.
  -- Слушай, почему их так много? Как ты довез такую ораву? -- спрашивал Коржов.
  -- С количеством напутали штабники, а так все нормально, товарищ майор. Все-таки мы земляки, друг друга быстро поняли.
  Я вытащил из планшета несколько личных дел.
  -- А это для вас отобрал, тут есть отличная кандидатура в комсорги роты.
  -- Завтра все расскажешь, а сейчас иди спать, -- сказал ротный, бережно укладывая бумаги в папку.

Хвала усам моим!

  Может, и впрямь набить железные подметки? Каблуки -- куда ни шло: заменил подковку -- и опять бегай-стучи-громыхай. А с подметками хуже: уже после второго ремонта подошва отстает, хотя верх еще цел. На два года строевому офицеру хромовых сапог не хватает, а в яловых тяжело, к концу дня ноги еле волочишь. Ваня Легостов, правда, таскает их, и когда кто-либо из отцов-командиров пытает, почему не в хромовых, отвечает: "Сносил до голых пяток".


* * *

  Умер Жора Возин. Жил последнее время один, возвращался со службы, топил печь, забирался под одеяло, засыпал. Задвижку всегда оставлял приоткрытой.
  В этот раз, не дав углю прогореть до конца, встал, двинул задвижку до упора и опять улегся. Не проснулся, угорел Жора. Нашли его в постели румяным.


* * *

  Пришло письмо из ЦАВТУ. С сургучами. Чистяков зачем-то показал его мне. Потряс в руке значительно и убрал.
  -- Поедешь в управление на беседу. По секрету скажу: будут предлагать длительную командировку в Йемен. Только никому, даже жене, ни слова. Если все пройдет нормально, по возвращении у тебя будет реальный шанс выдвижения на роту. Так что соглашайся.
  -- Да я согласен, потому что сапоги там не нужны, шинель тоже.
  -- Это точно, -- хохотнул Чистяков. -- Будешь прохлаждаться в легких брючках и рубашке навыпуск. Знаешь, по каким качествам тебя командование рекомендовало? -- доверительно понизил голос Чистяков. -- Велели брюнета подобрать, а ты у нас к тому же с усами, совсем похож на араба. Что еще важно -- ты хорошо знаешь стрелковое оружие. Там у них не утихает заваруха, с обеих сторон полно наших "калашниковых". Хотел Стужакова вначале -- он все бегает, просится за кордон, -- но за версту видно: белобрысый русак.
  -- Не родись красивым, а родись усатым, -- заметил я.
  -- Во-во, еще и бороду там отпустишь, -- засмеялся Чистяков.
  -- Главное, чтобы на месте осталось то, на чем все это растет.


* * *

  Уезжаю в тревоге. За Настю, за маленькую дочь Леночку. Правда, командиры обещали не забывать моих, помогать. Через год надеюсь вернуться домой.


* * *

  Не отличишь "наших" от "не наших". Все черны, в одинаковых белых одеяниях, и у всех, за редким исключением, автомат Калашникова. Есть еще американские М-16, французские карабины. Но все это туфта, быстро забивается песком и дает осечку. Калашниковы надежнее, поэтому спим с ними.
  А наши ГАЗ-53 и ЗИЛ-137 для местных условий не годятся: фильтры не спасают от мелкой пыли, и двигатели без конца выходят из строя. Стоят машины, засыпает их песком. Мне кажется: что до машин, что до нас здесь никому нет дела. Из-за барханов часто появляются джипы с людьми, с криком и стрельбой налетают на поселок, разворачиваются и опять исчезают в песках. Нас всего четверо: три офицера и гражданский переводчик. Вокруг своей палатки вырыли траншеи, там спасаемся при чапаевских налетах. Сторону нападения разбили на секторы, поставили два пулемета, постоянно дежурим. Два дня назад расстреляли налетчиков. Когда джип сел на пробитых шинах, раздолбали, как мишень, до состояния факела. Несколько человек катались по песку и дико орали.
  Да... Но если не мы их, то они -- нас.
  Кто я здесь и зачем? Не понимаю. Кажется, где-то далеко есть страна. Там много рек с прохладной водой. Но в той стране, похоже, про нас забыли... Впрочем, нет худа без добра: поясница совсем не болит. Наверное, жара вылечила.


  Октябрь 2000 март 2004
  г. Рязань


* * *

ГлавПУр -- Главное политическое управление Советской Армии.
Политработник -- работник политотдела, член актива партийной или комсомольской организации.
Политотдел -- партийно-политический орган, созданный Центральным Комитетом Коммунистической партии в Советской Армии.
Ленкомната -- Ленинская комната, специально оформленное помещение для политических занятий.
Аппарели -- специально оборудованные места для хранения горюче-смазочных материалов.
Н.С. Хрущев -- советский государственный и политический деятель, Первый секретарь ЦК КПСС с 1953 по 1964 г.
ФИЗО -- занятия по физической подготовке.
Бандеровцы -- участники военных формирований западноукраинской повстанческой армии, выступавшей против Советской власти в 1943 50-х гг. Название по имени руководителя С.А. Бандеры.
АК -- автомат Калашникова.
Беата Тышкевич -- известная польская актриса.
Партшкола -- партийная школа, высшее учебное заведение политработников.
КПП -- контрольно-пропускной пункт.
Макаронник -- насмешливое прозвище сержантов-сверхсрочников. Склад ОВС -- отдел вещевого снабжения.
ХБ -- военная форма из хлопчатобумажной ткани.


   Вернуться на главную страницу