Дмитрий Попандопуло. Христо-борец


   www.popandopulo.ru
   © Copyright Дмитрий Попандопуло
   Христо-борец. Геленджикские рассказы
   Одесса 2000
   Вся книга целиком в форматах: HTML (117 Кб), PDF (250 Кб).

Капитан "Ярмарки"

   - Команде "ярмарки" на-а-а-ш привет!
   - Команде "церковников" на-а-а-ш привет!
   И вмиг босоногая, как и мы, воинственная команда противника бросается на нас. Вместо игры после приветствий - драка, скоротечная и яростная, но двух - трех разбитых в кровь носов достаточно, чтобы вспышка обиды погасла, лишь выкрики угроз еще разносятся по стадиону да Юрка Чуфут, круглоглазый, кажется, весь состоящий из одних острых углов, наскакивает на меня, твердыми, как железо, ногами норовит поддать мне под зад, а я увертываюсь, оба мы исполняем, наверное, смешной танец, длинные черные трусы Юрки полощут вокруг тонких ног, как паруса пиратского брига на просоленных мачтах.
   - Уговор был! Не "церковники", а "приморцы"... "приморцы" мы, ясно? - зло шипит он.
   Ясно-то ясно, но еще с довоенного времени мальчишек портового района, самых отчаянных и драчливых в городе, звали "церковниками". Виной тому церковь, белая, с голубыми маковками, поставленная вблизи моря, а сейчас зияющая красными кирпичными ранами, но устоявшая в жутких недавних бомбежках. А мы, жители предгорного района, зовемся "ярмарошниками", "ярмаркой". Говорят, с давних времен большой каменистый двор нашей первой школы был местом торга лесом, дровами, валежником. Школа белой мишенью стоит на пустом возвышении, бомбы падали рядом и стены из крепкого горного камня все изъедены осколками. "Ярмарка" жила, окружая школу полуразрушенными домами, по давней традиции сражалась на заросшими колючками стадионе с "церковниками" и нередко футбольные баталии, длившиеся по два часа, до изнеможения, сопровождались, как сейчас, злыми потасовками.
   Не получается игра. Чуфут все время, как привязанный, носится за мною, мяча не видит, норовит все подцепить меня по ногам. И что у него за ноги? Мои уже все в синяках да в зеленоватых желваках, а ему хоть бы что. Не зря зовут его еще Костылем. Когда же Васька-Пузырь очередной раз зафутболивает наш кривобокий, лохматый от латок мяч "пыром" - тот приземляется как раз в зарослях держидерева, шипя, испускает дух, возвещая об окончании игры.
   - Пузырь специально мяч проколол. Вы вам сегодня дали бы - раздаются крики нам вслед. Прихрамывающая, взъерошенная "ярмарка" в окружении мелюзги - пацанят - бредет вверх по улице, в свой стан. Там, сидя в заросшей ромашкой канаве, она будет громко обсуждать неудавшуюся встречу, в который раз латать покрышку, клеить камеру, с нетерпением готовиться к следующей встрече с командой Чуфута.
   Болят ноги, особенно правая "дощечка" ниже колена. Накостылял-таки мне Юрка, мать опять будет клясть "дурацкую игру", потом прикажет поливать огород. Но обошлось без полива и без проклятий футболу. Уже у самой калитки начались неожиданности. Стояли, о чем-то говорили и совершенно не обращали на меня внимания мальчишка и девчонка, сразу видно, не наши, приезжие. На веранде метнулась мне навстречу еще одна, помладше, ростом с меня, с бантами в косах, круглолицая и румяная.
   - Здравствуйте, вы Митя? Что вы такой красный и злой, подрались с кем? А Мария Васильевна сказала, что вы нам с Аллой покажете море. Меня зовут Ира.
   - Они из Краснодара, квартиранты наши, на две недели приехали, ты ораву свою не води до дому, - шепотом говорит бабушка. - Отец у них из этих, из военных, что в фуражках с голубым ходют.
   - Умойся, причешись, - заглядывает в комнату мать. - Господи, на кого похож, - горестно стонет она. - Штаны опять порвал? Они же вечные, с прошлого лета только носишь.
   Порвать их действительно мудрено: сшиты руками матери из куска солдатской плащ-накидки, гремят, как жестяные, но удобны к зависти многих: на пуговицах ниже колен, с поясом, расстегивающимся "по-морскому" - откинь переднюю часть и накладывай абрикосов до пупа. Никакие карманы не вместят столько. Передвигаться, правда, трудно, а убегать особенно, это единственный недостаток штанов. Где-то, в ничьих садах, в посеченных осколками ветках и зацепился, теперь этот карманище дыряв, даже кислая алыча в нем не задерживается.
   Платья у моих спутниц шелковые, белые, в косах банты, тоже шелковые и белые, на ногах белые носки, белые сандалии. Иду в их окружении, как под конвоем. Только бы не увидел кто из наших, не хватало, чтобы болтали, что "Коча прогуливается с какими-то барышнями." Иду с оглядками, остановками. Ира смотрит вопросительно, Алла чего-то усмехается, поглядывает на часы, фасонит. Потом, вдруг, помахав ладошкой, поворачивает и быстро уходит назад.
   - Она к Олегу пошла, он ее одноклассник и они дружат. А вы с кем-нибудь дружите? - Ира говорит и спрашивает без умолку, не ожидая моих ответов, не видит ни развалин вдоль улицы, заросших метровой крапивой, ни моих порванных штанов, ни синяков да ссадин на босых ногах.
   Слабый накат теплой волны шуршит галькой, переливается в амбразуру дота, на котором мы стоим.
   _ А в этот корабль тоже бомба попала? - указывает она на ржавый остов полузатопленной румынской баржи "БДБ", косо выглядывающей из воды метрах в трехстах от берега.
   - Ага, а там в трюме снаряды есть и скелеты.
   - Какие скелеты? Вы откуда знаете?
   - А там дырки в палубе, мы ныряем. Васька снаряд достал, а я автомат, "шмайссер" называется. Только ржавый, я его кирпичом чистил.
   - Настоящий автомат? Покажешь мне? - переходит она на "ты".
   - Покажу, только никому не говори. Спрятал его в одно место, тут милиционер недавно ходил, шарил по дворам, у Борьки Лагутина пулемет нашли с "мессера".
   - "Мессер" это что?
   - Немецкий истребитель. Его наш "МиГ" сбил, он на виноградник упал, аж в землю носом зарылся. Пулемет валялся рядом и летчик, выбросило их. Пока солдаты подбежали, Борька его и утащил. А фриц лежит, комбинезон на нем голубой, а морда вся черная. Осмолило. Только поразогнали нас, как рвануло.
   - Что рвануло?
   - Бак рванул, что еще. "Мессер"- то горел.
   Ира молчит, недоверчиво и испуганно заглядывает мне в лицо.
   "Зря болтнул про автомат, - злюсь я на себя. - Ну, ладно, девчонка вроде ничего, чудная только, как с луны свалилась, "мессер" не знает."
   Вечером дом и даже двор наполняются вкусным дразнящим запахом: квартиранты готовят ужин. В дальнем углу двора, на тутовнике, спасаюсь от этого запаха. Шарю наощупь в листве, выбираю липкие мягкие ягоды, жую и глотаю их приторную сладость, пытаясь заглушить сосущее чувство голода. Под деревом неслышно возникает белая неясная фигура.
   - Митя, где ты? Обещал же показать свой секрет.
   "Кукиш тебе, а не секрет, обойдешься". Затаившись в ветках, злорадствую, что не найти ей ни в жизнь меня, слабо в своих белых сандалиях лазать по деревьям.
   Летние дни заняты до предела. До поры, когда жара спадает и "ярмарка" начинает стекаться в зеленую канаву у нашего двора, готовиться в поход к "церковникам", многое мне нужно сделать: рано утром сходить в горы за валежником, притащить на спине колючую вязанку, порубить сучья, успеть утром же полить кукурузу с фасолью. Земля серая и сухая, как зола, початки засыхают, фасоль плохо цветет, не тянет в рост, не обвила стволы кукурузы и наполовину.
   - Что зимой делать будем, - не знаю. Помирать опять будем, - бабушка сдирает, распутывает с кукурузы вьюнок, он почему-то растет хорошо, дотягивается до самых метелок. Частые напоминания ее о голоде, о том, что нечем кормить нас, всегда вызывают у меня тоску, заполняющую всего так, что руки и ноги слабеют и ведра с водой становятся еще тяжелее.
   - Бабушка, а вот еще усы выбросила, уже три початка будет, - неуверенно противоречу ей, тщетно желая отогнать гнетущий страх перед вечным врагом военного и послевоенного детства, - голодом.
   Запахи, от которых кружилась голова, исчезли в тот день, когда к дому подкатила черная легковая машина. Быстро прошел солдат-шофер с двумя чемоданами, все уселись на красные сиденья, машина, подняв белую пыль, тронулась. Ирка высунулась, крикнула: "Приезжайте к нам в гости".

x x x

   - Прибегали к тебе из школы, сказали, чтобы пришел, - сообщает мать. - Тамара, вожатая ваша, передала собирать тебя, на слет пионеров поедешь в Краснодар. Во что одеть тебя - голову сломаешь.
   Мать ворчит, но вижу, это больше так, для виду, а сама довольна. Штаны длинные и широкие, перешитые из синих диагоналевых галифе, у меня есть, на колене, правда, круглая латка, но она маленькая, как пятак. К ним есть зеленый тесьмяный ремешок, есть рубашка белая, галстук пионерский лежит отглаженный. Чувяки есть на толстой резиновой подошве, вырезанной из автопокрышки.
   - Тамара Алексеевна, а почему я?
   - Ну, а кто же, Митя? Ты - отличник, председатель совета отряда, активист, в футбол хорошо играешь. Тебе дружина большую честь оказывает, а ты не ценишь этого.
   "Да ценю я, ценю, только послезавтра игра, зарубят наших без меня,"- думаю я.
   - Сынок, вот адрес квартирантов, уезжали когда, приглашали в гости, может зайдешь, если отпустят, Ира ихняя особенно звала. Отец только какой-то надутый да злой, да ты не обращай внимания...
   Сидим в зале драматического театра, сцена в красных лозунгах и цветах, у знамен - пионеры в карауле меняются, а за большой трибуной выступают ребята друг за другом, рассказывают, кто сколько колосков собрал. Мне слушать про это неудобно: у нас ни колосков собранных, ни кукурузы налущенной.
   Потом нас ведут в столовую. Перловый суп и кашу рисовую съедаю быстро, вожатая приказывает сидеть, пока все не поедят. А чего там есть так долго, супу - полтарелки. Терплю. Сказали, после обеда - кино.
   Картина - "Секретная миссия". Так себе. Лучше бы показали "Путешествие будет опасным" или "Мститель из Эльдорадо" - я их раз по десять смотрел. После сеанса, по программе первого дня слета - экскурсия в парк культуры, время как бы свободное.
   - Тамара Алексеевна, тут рядом знакомые живут. Можно сходить?
   - Сходи. Но не надолго. Мы будем в парке. Не заблудись, - напутствует она меня.
   Не заблудился и нашел быстро. И вот как. У дощатого забора стояли Алла и Олег, когда подошел вплотную, лишь тогда повернули головы.
   - Ты откуда? - без удивления спрашивает она. Он молча смотрит мне в живот, на ремешок, я это чувствую, потом ниже, на брюки и обувку мою, кривая улыбочка ползет у него по лицу.
   - На слете? На каком? Пионерском? Ну, проходи, Ирка, кажется, дома.
   Высокие двустворчатые двери, крашеные белой краской, блестящая желтая ручка - все, кажется, смотрит равнодушно и высокомерно. Идти дальше неохота, но я вхожу и сталкиваюсь с Иркой.
   - Ты - делегат краевого слета? А почему галстук без зажима? Мама, папа, а Митя делегат!
   Меня окружают и, кажется, удивленно разглядывают. Отец Иркин в расстегнутом кителе, смотрит подозрительно, курит, хмыкает: - Ты - делегат? Где ремень такой достал? Ну-ну... А чего к нам пришел, вас там, что, чем-нибудь занимают? Что делаете на этом слете?
   - Виктор, перестань, неудобно, - это говорит мать Ирки.
   - Тебя Митя зовут? Пошли со мной, пошли, - под руку в боковую дверь уводит меня седая и маленькая бабушка. Она тоже круглолицая, как Ирка. Закрывает двери за нами, усаживает за большой стол.
   - Посиди здесь. Я сейчас.
   Комната, наверно, столовая. У одной стены шкаф, за стеклами в нем много красивой посуды, вокруг стола стулья с высокими гнутыми спинками. У другой стены стоят высоким узким ящиком часы, тихо и редко стучат. Часов у нас таких не было, а стулья с гнутыми спинками были до войны, до бомбежек, - это я точно помню. А когда мы при первом налете убежали в горы и там прятались, кто-то двери сломал в доме, унес не только стулья, а много чего: велосипед, патефон, машинку швейную "Зингер", костюм и пальто отца. Даже наперники пораспарывали и пух из перин лежал легким слоем на полу, шевелился, как живой. "Одни воюют, а другим война - мать родна, это ж хуже фрица сволочь какая-то,"- кричала и плакала мать...
   Входит маленькая Иркина бабушка, ставит передо мной невиданных размеров расписанную красными розами кружку с чаем, накрытую большим куском белого хлеба. Хлеб толсто намазан маслом.
   - Ешь, сынок, - говорит она и опять уходит.
   А мне вдруг хочется убежать отсюда, где-нибудь в траву упасть и плакать. Но эта огромная кружка со сладким чаем, этот хлеб, пахучий и мягкий... Не могу убежать.
   Я откусываю большие куски и поспешно давлюсь то ли хлебом, то ли слезами...


   Вернуться в "Оглавление"
   Вернуться на главную страницу
   в   @Mail.ru