Дмитрий Попандопуло. Христо-борец
www.popandopulo.ru
© Copyright Дмитрий Попандопуло
Христо-борец. Геленджикские рассказы
Одесса 2000
Вся книга целиком в форматах: HTML (117 Кб), PDF (250 Кб).
Когда отец устанет
Может быть, они где-нибудь среди тряпок лежат? Я их хорошо помню: одна
- круглая, как большая серебряная монета, с ушком и цепочкой, другая - в
виде ромба, тоже как будто из серебра, на ней надписи - "За отличное
плавание на 200 метров", а на обороте - "Чемпиону Азово-Черноморского края.
1932 год".
- Нету их давно, забрал кто-то, - виновато отвечает мать.
И в который раз с досадой думаю о том, что не осталось ни вещей отца,
ни единого треугольника-письма, ничего, что было еще при нем. В войну, когда
одни спасались от бомбежек в горах, другие мародерствовали, грабили
оставленные дома. Вернувшись, мы увидели в доме полный разгром. Даже
чугунная плита была выдрана из печи, пух из распотрошенных подушек и перин
по колено лежал на полу и шевелился как живой. Ящики комода были
перевернуты, исчезли облигации, всякая мелочь, а медали остались
незамеченными в груде бумаг и писем. И вот уже в 50-е годы кто-то из
отдыхающих умыкнул таки их.
Можно украсть вещи человека, могут исчезнуть письма, написанные в пути
на фронт, крупно и коряво, но память все равно останется. Зыбкая, размытая,
вдруг вспыхивает местами ярко и сочно, как яблоко в опавшей листве после
дождя.
В бисере капелек белый лоб, блестящие черные кольца волос, незагорелый
бугристый торс - все вижу как сейчас, а вот голос не слышу. Не помню.
Наверное, потому, что мало он говорил. Стеснялся сильного акцента. А может
быть, как большинство сильных и красивых людей, был просто немногословен. И
некогда ему было говорить. Он шил. Раньше у нас про сапожников говорили: "он
шьет", или "шьет в артели Клары Цеткин". Была до войны сапожная мастерская
под таким названием. От мастерской в курортной зоне было несколько "точек".
Одно время отец с напарником шил в маленьком павильоне на Северной. Павильон
был на территории дома отдыха КРУЗДО, который потом назывался УДОС, после
войны - "ВЦСПС-1-2", и, наконец, пансионат "Дружба". Как раз на том месте
стоит сейчас гипсовый Айболит без носа и без рук. А тогда был там тенистый
парк, в глубине которого белела танцплощадка. Гуляли парочки, к вечеру
гремел духовой оркестр, а отец все не разгибался, чинил дамские "лодочки",
босоножки и прочие "лосевки". Напарник, дядя Ваня "Зизика" (по-гречески
"стрекоза"), когда появлялись клиенты, хватался за газету и брался читать,
держа ее вверх тормашками. Если же появлялась симпатичная да молодая
клиентка, распускал хвост и пытался назначить свидание. Клиентка обычно
отказывала, а Зизика шел до ближайшего ларька выпить стакан вина.
Дело уже к полудню. В мастерской накурено до синевы и больше всех садит
Зизика.
- Слушай, Спирка, что ты за человек, сам не пьешь и другим не даешь, -
деланно возмущается он, когда появляется с его точки зрения нужный, "тот"
клиент. Отец молчит.
- Слушай, ты когда-нибудь видел, чтобы двумя пальцами пятаки гнули?
Нет? Так я тоже не видел, пока этот парень тут не появился, - обращается он
к приезжему клиенту, указывая кивком на отца. - Только номер этот стоит
бутылку "Абрау-Дюрсо", - без паузы добавляет Зизика. - Нет, дорогой, так мне
не надо, я люблю выпить на спор. - Спирка, на пятак, дай выпить за счет
этого дурака, - это уже вполголоса по-гречески отцу.
Тот молча берет пятак в черную от дратвы ладонь, как бы собирается
протолкнуть его в "дулю" - большим пальцем между указательным и средним - и,
крякнув, бросает на стол согнутым в корытце.
- Это ж надо, - клиент разглядывает изуродованный пятак, смотрит с
восхищением на отца. А тот шьет.
- Это обмыть надо, - напоминает Зизика.
- Конечно, надо, - с готовностью соглашается клиент. - Спирка, я скоро
приду, - говорит Зизика. Иногда действительно приходит.
Отец часто шил по вечерам дома. Под тусклой лампочкой без абажура,
посреди комнаты ставил свое сапожное кресло - низкий и широкий табурет, где
вместо сиденья - накрест переплетенные в решетку кожаные ремни. Шил больше
чувяки, их еще называли "выворотки". Чувяки в то время были всеобщей обувкой
в наших местах. Мягкие, легкие, на кожаной подошве и без каблука. Шились
прочной дратвой, тщательно провощенной. Иногда он давал мне в руки кусок
липкого воску и дратву, всякий раз показывая, как вощить. Пахло остро и
привычно кожей и клеем. громко стучали на стене часы с кукушкой. Но были
вечера, когда отец лежал на кушетке, держа в руках толстую тяжелую книгу и
что-то бормотал вполголоса. Он читал так, почти по складам, вслух.
Неудивительно, если знать, что окончив 4-классную греческую
церковноприходскую школу, с 13-ти лет уже сел сапожничать. Это был том
истории древней Греции. Очень ему, наверное, хотелось заглянуть в седую даль
своей прославленной родины, и он упорно пытался читать. Это было трудно,
усталый, он быстро засыпал, тяжелый фолиант с грохотом падал на пол.
Однажды он долго рылся в груде сапожных колодок, гремел ими сверх
обычного, явно был не в духе. Отшвырнул в угол одну-другую, хлопнул себя по
коленкам и сказал: "Не послушал тогда Володю Коккинаки, не поехал учиться,
так всю жизнь и буду гнуть спину над колодками". Быстро встал и вышел во
двор...
В начале тридцатых годов отец пытался сменить профессию, уехал пытать
судьбу в Новороссийск. В порту пристал к бригаде грузчиков-греков. Тон
задавали три брата Коккинаки, ребята крепкие, твердые в мышцах. Отцу этих
качеств тоже было не занимать, он, как и все, лихо бегал по сходням с двумя
мешками цемента под мышками. Та греческая бригада гремела тогда на весь
Новороссийск и дальше, фотографии мускулистых чернявых ребят мелькали на
досках передовиков, в газетах "Цементник", "Молот". Но тут в стране раздался
клич "молодежь - в авиацию", и тысячи горячих молодых голов откликнулись на
призыв.
- Мы все трое едем учиться на летчиков. Хватит мешки таскать. Спира, ты
как? - спросил Владимир Коккинаки.
- Грамоты у меня не хватает, не возьмут, - отвечал тот.
- Не боись. От союза грузчиков дадут такие характеристики, что
обязательно возьмут.
Братья Коккинаки стали прославленными летчиками-испытателями, старший,
Владимир, получил звание героя, стал генерал-лейтенантом. Три аса пережили
войну и ушли из жизни в преклонном возрасте.
Рядовой Красной Армии Спиридон Попандопуло летом 1942 года в возрасте
33-х лет погиб в Харьковском котле.
Вернуться в "Оглавление"
Вернуться на главную страницу
|